Сентябрь - Мехмет Рауф

Чувствуя, как под гнетом этой несправедливости, пока она не кричит, ее гнев растет и она задыхается, впервые в жизни Суад, бессильная и безмолвная перед мыслями о смысле брака, в конце концов вынуждена была понять этот смысл. Брак не представлял собой ничего иного, кроме рабства – оправданного или нет – у некоего лица, именуемого мужем, а так называемое счастье в таком браке не представляло ничего иного, кроме безоговорочного подчинения всем прихотям супруга. Такой брак вызывал в ней отвращение. Теперь Сюрейя казался ей врагом, и она изумлялась: «Неужели он всегда был таким?» До сих пор у нее не было случая понять это, ибо она всегда была послушна, всегда старалась угадать и исполнить желания мужа еще до того, как он их озвучит. Так значит, причина, по которой супруг казался ей дружелюбным и чутким, крылась в этом? На деле же, как выяснилось нынешним вечером, он был себялюбив и холоден. Значит, все это время, не зная его, она жила, напрасно уверенная в нем и счастливая, принимая внешние проявления за счастье и полагая себя довольной и счастливой. И вот в Сюрейе оказались черты, злые наклонности, которых она никак не ожидала, и они не проявлялись раньше, так как не представлялось случая. Тогда она, схватившись за голову, простонала:

– А я и не знала, что он совсем другой человек!

Суад боялась, боялась за свою прожитую с ним жизнь, за свое доверие к нему.

– Как же я жила, о Аллах? – дрожала она. – Неужели я была способна управлять своей жизнью?

Так она размышляла, думая при этом, не была бы она счастливее с другим. Любил ли ее Сюрейя? Была ли она ему мила? Вот до сегодняшнего дня она была в этом уверена, а теперь сомневалась и говорила: «Нет!» Она не любила его настолько, чтобы, как хотелось бы женщине быть любимой выдающимся и милым ей мужчиной, – принести все в жертву. Суад замечала это – муж не только не жертвовал всем, но и не мог поступиться ни единой своей прихотью. Это была либо детская прихоть, либо привычка. А она-то принимала это за супружескую любовь. Значит, она сама была лишь игрушкой, да еще и такой, которую он находил смешной. Игрушкой ради для него самого, ради ее женского начала, ради любви в ее сердце? Нет, тысячу раз нет – мужчина, полюбивший ее хоть на минуту, не совершил бы сегодняшнего оскорбления. Если бы он любил, у него был бы взгляд, как у Неджиба, – тоскливый и влюбленный, как порывы его души.

Таким образом, осознание того, что лучшие, самые достойные счастья и любви годы ее жизни прошли в заблуждении и пропали даром, что она не сможет сказать хотя бы такие слова: «Я была немного счастлива», – сокрушало все надежды Суад. Понимание того, что, не будь она сама мягкого нрава, приветлива и покорна, она не имела бы и этого подобия покоя, что все случившееся произошло по ее собственной глупости и покорности, – потрясало ее горькой жаждой мести и глубокой потребностью выплакаться. Вместе с этой осторожностью в Суад была и горькая уверенность, что с неизбежным отъездом в Стамбул все кончится, – ибо как ни поступай, это не могло продлиться долго. И вот, когда через три дня пришлось переезжать, она, не в силах сдержать слез от горя, выходила из дома, сердце ее содрогнулось от боли, словно все счастье ее жизни прошло и закончилось именно здесь.

17

Когда пароход, оглашая воздух пронзительными, ранящими сердце гудками – теми самыми, что она столько раз слышала с надеждой и желанием, отошел от пристани, Суад произнесла:

– Вот все и кончено!

Уныние и отчаяние постепенно переходили в гнев, превращаясь в ярость и неистовство, – в неистовство, доходящее почти до безумия от невозможности что-либо предпринять. Суад страдала, ей казалось, словно все сговорились, чтобы лишить ее и того жалкого, ничтожного счастья, что у нее было, – и по мере того, как пароход удалялся, как бы показывая, так и горько отнимая те столь любимые и осчастливившие ее места, – она чувствовала, как гнев внутри нее перерастает в ненависть.

Ах, теперь все было кончено, все, все… Даже те тревоги и волнения последних дней, что даже в своем яде содержали жизнь, – все кончилось. Ибо она уже теперь, размышляя, видела, что по приезде в Стамбул все станет невозможным, даже разговаривать с Неджибом будет нельзя. Под надзором Хаджер они не смогут общаться даже взглядами. Из пустяков, даже из ничего будут извлекать какие-то смыслы, среди этих людей, изобретающих клевету по одному лишь запаху, ничего не ведая, – ей придется бояться даже собственных слов.

Тогда Суад, неистовая, гневная, с мятежным порывом, хотела выкрикнуть: «Ну и пусть! Будь что будет…»

«Если будут принуждать, будь что будет», – Суад была готова решиться на все. Она хотела сказать: – «Что бы ни говорили, я не придам значения, раз нет за мной ни вины, ни греха». Но с неопровержимой ясностью она сознавала, сколь слаба и немощна такая защита перед собственной совестью, и погибала от отвращения ко всему под тяжестью головной боли, не выдерживая столь тяжелой ноши.

Ах, отчего она не свободна? Тогда бы она пошла к Неджибу и сказала: «Вот, я твоя!» – тогда бы она показала, что свою жизнь, управление которой в ее руках, она добровольно и по выбору вручает ему. Потом она подумала, что, скажи она это теперь, она бы чем-то пожертвовала и лишь этой жертвой показала силу своей преданности. Но сейчас, сейчас это невозможно…

Она чувствовала, что не сможет сделать этого не только из-за Сюрейи, но даже если бы его и не было. Жизнь, приносимая в жертву с таким торжеством, должна была иметь ценность, а она…

«Ах, если бы я была молода и достойна его, достойна того, чтобы сказать ему: «Я – твоя!» – тосковала Суад. Понимая, как бы она осчастливила его, тут же она сникала от отчаяния, что не может этого совершить.

– Все кончено! – Грусть и тоска вновь наполняли Суад, безнадежность, невозможность найти исход вновь накатывали на нее, и, погружаясь вновь во мрачные думы, немного позабытые в последние дни, она твердила:

– Сентябрь, ах вот он какой, этот сентябрь! Что ни делай – тщетно… Вот все и кончено!

Суад ехала, злясь на все и на всех, а по мере приближения к