Сентябрь - Мехмет Рауф

– Вот такого, ровно такого, клянусь!.. Я был в таком восторге! Но что за рыбина… Вот бы вы увидели!

Наконец, давая почувствовать цену своей жертвы, он произнес:

– Я купил его. – И, словно храня секрет, поднес палец к губам: – Но не спрашивайте о цене… Испугаетесь… Не уступил ниже пятнадцати… А на беду, каждый из этих мерзавцев весит не меньше трехсот дирхемов![34]

Суад была в тени, Неджиб у окна – на свету. Пока Фатин говорил, все смотрели на него, и тогда Суад пару раз заметила, как Неджиб с тоской смотрит на нее. Настал миг, когда и она взглянула на него, и, когда их взгляды встретились, им почудилось, будто они ощутили трепетание своих душ, столь близких друг другу – куда ближе, чем все присутствующие.

Суад любила его на этой неделе так сильно, ее охватывала благодарность за то, что он приехал к ней вот так, издалека, словно поток огненного селя. Она не могла сдерживать свой порыв, хотела сказать ему: «Я твоя, забери же меня!» Суад была глубоко признательна и предана Неджибу. Но от слов Хаджер по телу ее пробежал мороз. Хаджер журила Неджиба:

– Машаллах, эфенди, не знаю уж, как вы удостоили нас своим приходом? – И с упреком качала головой, потом сжала тонкие губы: – Теперь, конечно, вы будете часто нас посещать.

И делая вид, что указывает на Сюрейю, Хаджер добавила:

– Чтобы проверить, здесь они или нет… Вы теперь часто будете приезжать, не так ли? – И взгляд, с коим началась эта речь, к концу ее устремился на Суад и вспыхнул дьявольской улыбкой.

Беседа продолжалась дальше на разные темы. Неджиб то изредка вставлял слово-другое и слушал, то украдкой поглядывал на Суад, ожидая от нее улыбки, ласкового взгляда, знака любви. Он казался весьма веселым: извинялся перед ними, подтрунивал над Фатином. Тот же мусолил тему рыбы, соединяя пальцы и поднося их ко рту с причмокиванием:

– Но что за рыбина, право, увидели бы – ахнули!

– Редко же она попадается! – заметил Неджиб. Тогда Фатин вновь принялся рассказывать:

– Я же говорю, не уступил ниже пятнадцати. И это за штуку!

Но Неджиб все более видел, что его веселье ложно и слишком напоказ, и стал погружаться в черную тоску. Видя Суад столь молчаливой и бесстрастной, тогда как он пришел с такой надеждой, со страстным желанием увидеть ее, он изумлялся и огорчался, думая про себя: «Что же случилось?»

А Суад молчала потому, что ее стеснял то и дело обращенный к ней взгляд Неджиба, она боялась, что все заметят и придадут этому какой-то смысл, что сейчас Хаджер это увидит и все поймет, и ей хотелось передать ему взглядом всю свою тревогу: «Не смотри же на меня, лучше не смотри…»

Неджиб же терзался: «Не видел ее целую неделю. Она не понимает, как я жил без нее, значит, она быстро обо мне позабыла. Отказывает мне в ласке, в улыбке. Неужели сердится?» Неведение о том, что произошло за неделю, вызывало в его душе бесконечную печаль и муку. Хотя он надеялся, что она осчастливит его каким-нибудь бессмысленным жестом или простой улыбкой, – так, как умеют только женщины, – но этот избегающий его взгляд Суад добивал его, так что на протяжении всего обеда, в томном ожидании и тоске, он болтал без умолку. Чтобы скрыть свою тоску, которая, следуя за вновь и вновь возникающими надеждами, разрушала его веселье, – он болтал через силу.

Неджиб рассказывал им о Бейоглу, жаловался, выдумывал забавные истории, смешил их. И, так и не дождавшись ее взгляда, видя, что она и через два часа после его прихода остается равнодушной и безучастной, он почувствовал, как в душе его растет обида, обида, легко переходившая в гнев. С этим чувством внутри молодой мужчина замолк и помрачнел.

Еще не допили кофе, как бей-эфенди подал знак, и Фатин с грохотом раскрыл нарды. Они составили партию, и когда встали из-за стола и принесли свечи для игры, Суад, укрывшаяся ото всех в темном уголке, вновь оказалась освещена. Будучи в тени, Суад могла вдоволь смотреть на Неджиба, досадуя и огорчаясь на то, что вынуждало ее молчать. Она видела, что Неджиб огорчен, но тут под светом свечей вновь ощутила на себе всеобщие взгляды, и ей стало досадно. Неджиб же, в глубине души раскаиваясь, что пришел, жалея о своей жизни, оставался в нерешительности. Он сидел рядом с ханым-эфенди, поэтому изредка они переговаривались вполголоса. Потом все смолкли, слышны были только голоса игроков. Затем вдруг, обращаясь к умолкшему Неджибу, ханым-эфенди сказала с улыбкой:

– А вы не смеетесь. Как вы сегодня невеселы, дорогой мой!

– Отчего же? – спросил Неджиб.

– Не знаю, посмотрите!

Тут Хаджер, хохотнув, повернулась к Суад:

– Не так ли, Суад?

Суад сделала неопределенный жест рукой. Тогда Хаджер набросилась и на нее:

– Да ты и сама сжалась в углу. Не знаю, что это с вами?

Неджиб, смущаясь и замечая, что Суад смотрит весьма бесстрастным взором, с трудом выдавил улыбку:

– Надо отдохнуть после еды. – Потом он заговорил с ханым-эфенди о своей сестре, ища в этой болтовне спасения. Пока они тихо беседовали, Хаджер прислушивалась к их разговору.

Вдруг вокруг стола с нардами разразилась настоящая буря.

– Но так же нельзя, так нельзя, – клялся Фатин. Нос его был в каплях пота, а в глазах была усталость. Бей-эфенди же, тряся в руке кости, хохотал. Слова «кости, шашки, марс» все повторялись и повторялись, и буря незаметно стихла, вновь послышался стук костей и шашек.

Хаджер снова заскучала, но на этот раз обратилась к Суад:

– А что, давайте сыграем в безик. Мы втроем, давайте?

Неджиб с трепещущим в груди сердцем пожелал тотчас же вкусить счастье игры с Суад, однако та пожаловалась на недомогание, у нее сильно разболелась голова.

– А, так вот отчего вы приумолкли?! А я-то думала!.. Если вы и на ялы были такими же…

Сюрейя поднял голову и взглянул в их сторону. Сердце Суад екнуло, словно от этого взгляда должно было произойти нечто неизбежное. Она ощутила жуткую усталость. Они между собой стали беседовать, Сюрейя, приблизившись к ним, принялся описывать ялы. Он так сильно приукрашивал свой рассказ, что Хаджер, внимательно слушая его с каким-то неясным блеском в глазах, устремляла свой взор то на Неджиба, то на Суад.

Неджиб промолвил:

– Да, вот и вновь настала пора вернуться в свои насиженные гнезда. Ах, вот бы лето вернулось!

В этой последней фразе желал он выразить всю