Сентябрь - Мехмет Рауф

Хаджер с пренебрежением отозвалась:

– На что оно сдалось? Зима разве хуже? Бывало, вы ее так любили… Именно приход зимы вас радовал раньше. – И замолкла. Затем, будто что-то припомнив, вдруг спросила: – Дорогой Неджиб, а что же та ваша ханым-эфенди, чья перчатка была у вас?

Суад почувствовала, что вот-вот умрет. Неджиб, желая сокрыть волнение под раскатистым смехом, попытался отшутиться:

– Вы, верно, мадам имеете в виду?

Но Сюрейя, который ничего об этом случае не знал, стал с любопытством об этом расспрашивать. Он задавал вопросы, а Хаджер, не отвечая ему, обращалась к Неджибу:

– Ну, с ханым-эфенди или с мадам… Именно о ней я и спрашиваю!

– Скончалась! – уже серьезно ответил Неджиб.

– Ну, а перчатка-то что? Все еще бережете ее?

– И ее тоже предали земле! – так же серьезно сказал Неджиб. Затем, будто желая ответить некой фразой, с улыбкой и тихо сказанной ханым-эфенди, он обернулся, все еще слыша расспросы Сюрейи и повествование Хаджер, размышляя о том, как же горько и тягостно должно быть сейчас Суад, и чувствуя и смущение, и страх.

Но когда слово, легковесно оброненное самой ханым-эфенди, было услышано Хаджер, она нарочито громко воскликнула:

– Жениться? И Неджиб Бей?

Неджиб совсем уж расстроился и захотел превратить весь этот разговор в шутку:

– Вы что, смеетесь? Я ведь еще ребенок!

Сюрейя с серьезным видом пустился в рассуждения, начал доказывать, что для женитьбы не может быть причины. Неджиб, почуяв в этом некий сокрытый умысел, не стал ему противоречить.

Но ах! Почему глаза Суад с таким безжалостным, жестоким, равнодушным упорством избегали его взора? Отчего она хранила такое молчание, а если и говорила что-то, то ограничивалась парой бессмысленных слов, а улыбалась одинаково для всех? Что приключилось? Он ловил каждое ее слово с жадностью и вниманием, взирал на ее лицо со всей тоской своей души, но не мог найти в нем ни малейшего особого знака.

Весь вечер Неджиба снедала тревога. Он был вынужден казаться веселым и беззаботным, чтобы никто не приметил его муки. Наутро же он был вознагражден за все свои страдания. Спустившись вниз, Неджиб застал там Суад и Сюрейю. Сюрейя сидел, погрузившись в только что прибывшую газету, и у них с Суад была возможность побыть наедине несколько минут. Суад весь прошлый вечер мучилась от того, что так огорчила его. Ночь она не спала, в надежде, что, ежели спустится пораньше, они останутся наедине. И, увидев его, в одно мгновение пожелав и осчастливить его, и все объяснить, с ласковой улыбкой приблизилась к нему со словами:

– Машаллах, как вы рано сегодня!

В улыбке Суад трепетала вся ее душа, душа смущенная. То была улыбка женщины, жаждущей подарить счастье и самой обрести его.

Неджиб, будто вырвавшись из душевной тьмы и очутившись посреди весны, задыхался от блаженства и лишь взглядом возблагодарил ее. Суад взглянула на него так, словно говорила: «Видите ведь, какова жизнь наша здесь?», затем сделала движение, будто желая сказать: «Все кончено!» А на безмолвный вопрос в его глазах: «Что случилось?» прошептала: «Ради Всевышнего, умоляю, будьте внимательны!» И только… Потому как тут же после ее слов друг за другом явились Фатин и Хаджер. Фатин пристроился к газете, а Хаджер – к Неджибу.

Суад отступила в сторону и наблюдала, как Хаджер непрерывным потоком слов докучает ему. Иные ее возгласы: «Ах, Неджиб Бей!», сопровождаемые смехом, казались Суад холодными и неприятными. Пока мужчины на другой стороне комнаты беседовали, обсуждая газетные новости, о чем это Неджиб разговаривал с Хаджер, что та так смеялась? Сперва это были лишь тихие смешки, потом – яркий, раскатистый хохот, раздавшийся три раза, и затем, с расточительностью молодой женщины, знающей о красоте своего смеха, он уже не умолкал. Они уселись у пианино. Теперь Суад слышала, как Хаджер что-то пространно рассказывает, а Неджиб с улыбкой вставляет короткие реплики. Суад села за пианино и стала небрежно наигрывать на нем какие-то мелодии. Суад так ненавидела эту манеру Хаджер, мол, был бы мужчина, любой сойдет, что ее даже взяла досада на Неджиба. Ей казалось, он должен бы понимать, что это уже чересчур, что потворствовать безумствам Хаджер – есть нечто совершенно непристойное.

Потому-то она и вздохнула с облегчением, когда Фатин отложил газету и обратился к Сюрейе:

– Кажется, пора. Который час?

Они решили, что и правда пора выходить, Сюрейя спросил:

– Неджиб, ты тоже выходишь? Давай вместе выйдем из дома.

Тут в комнату вошла ханым-эфенди и о чем-то попросила Фатина. Затем потребовалось вмешательство Суад. Ханым-эфенди просила привезти ей флакон лавандовой воды, что Фатин купил для Хаджер. Фатин же одновременно пробегал глазами последние столбцы газеты и отвечал ханым-эфенди:

– Конечно-конечно, с превеликим удовольствием…

Когда же ханым-эфенди поинтересовалась ценой, Фатин, хоть и изобразил суетливо-смущенный вид, будто бы никак не желая принимать денег, в конечном счете взял их, пробормотав:

– Двадцать пять, двадцать пять, ханым-эфенди… Но к чему же это!.. Умоляю вас!.. Надо было просто мне позволить…

Все трое уже были на пороге, когда Хаджер стала допытываться у Неджиба, когда же он пожалует вновь, а тот, в нерешительности поглядывая на Суад, отшучивался:

– Посмотрим!

Тогда Суад, в гневе, не желая того совершенно, повинуясь неодолимому движению сердца, отвернулась, и, увидев, каким опечаленным Неджиб уходил, ощутила, как внутри у нее словно разлился яд. Да, она и желала его визита, и страшилась его. Этот постоянный страх, что вот-вот что-то будет сказано, вот-вот что-то случится, изводил Суад до крайности. Прошлой ночью ей показалось, будто сердце ее на миг замерло, а в ушах стоял звон. Ко всему прочему, она злилась и на Хаджер. Неджиб здесь становился исключительно игрушкой для этой особы.

Хаджер, стоя в эркере, проводила их взглядом до самого угла, потом внезапно обернулась и сказала:

– Ну что, видела любимого зятька моего папеньки? – Затем, словно изливая накипевшее, с страстным негодованием принялась объяснять: – Ах, ты не знаешь! Ты же ничего не знаешь! Я изо дня в день, стиснув зубы, изучала все его повадки, и сейчас мне тошно от него! Ты ведь помнишь вчерашнюю историю с рыбой? Ну и с утренней лавандой? Он прикидывается, будто денег брать не хочет, а потом берет! Будь он вынужден платить сам, он бы за этот флакончик лаванды не двадцать пять, а пять курушей дал, а потом слег бы на месяц от расстройства.

– Ну а потом, потом ты видела, как он с газетой-то! – Хаджер горько рассмеялась. – Если уйдет отсюда, не прочтя ее, то непременно должен