Сентябрь - Мехмет Рауф

Однако Неджиб, под маской поверхностной веселости, которую он не мог скрыть, был преисполнен скорби и тоски. На лице его лежала полная горечи тень, говорил он, как люди, уставшие от всего, не имеющие более в мире никаких желаний. Прошлая неделя сокрушила и разбила его. Сперва он начал говорить с официальной холодностью, но, немного поведав о своей жизни, принял вид почти жалобный. Мужчина описывал, как пусто и мрачно протекало его существование, желая дать почувствовать Суад, что более не в силах выносить его. Суад, не проронив ни слова, погружалась в тоску от его мрачности, слушала молча и печально, внезапно охваченная грустью и апатией их положения. Затем Неджиб перешел к ним самим. Жизнь вдали от нее, лишенная ее, убивала его. Теперь он понимал ее нежелание возвращаться в город, признавал, что она имела право бояться, что все закончится. Неджиб сдерживал себя изо всех сил, стиснув зубы, чтобы не воскликнуть с горьким упреком: «Но ведь это ты, ты губишь меня!..»

Он сперва полагал, что если они переедут в город, то будут видеться чаще, думал, что, пока они здесь, найдется тысяча предлогов для встреч, а там… Если бы они остались… Неджиб боялся, размышляя о той жизни. Он так боялся той адской жизни, что должна была пройти в нерешительности, в страхе отъезда и в страстном желании уехать, что обрадовался, вернувшись в Стамбул. Ах, думал он, он будет часто приезжать сюда, но теперь… С безнадежным жестом он промолвил:

– А между тем теперь-то все и кончилось!

Он вел себя так, словно главною причиною были окружающие, но в душе желал воскликнуть со слезами: «Но ведь все дело лишь в тебе, Суад, лишь в тебе… Если бы ты захотела, ничто иное в мире не имело бы для меня значения, я ничего не страшусь, кроме тебя… Но ты не желаешь, ты бежишь, и не только ты, даже взоры твои ныне избегают меня».

И от этих слов, что трепетали на их губах, но так и не были произнесены, от этого взаимного непонимания они казались друг другу все более предательски загадочными. От подобного вероломства Суад Неджиб в сердце своем ощущал такое горькое чувство мести, что, говоря: «Все кончено!», прибавил: «Но вы, должно быть, сему рады!»

Да и разве не она сама, Суад, того желала? Суад смотрела на него с укоризной. Неджиб с горечью изрек:

– Да, покой, теперь покой… Отныне полный покой… Вы столько страдали из-за меня, перенесли столько унижений!

Суад, чтобы не показать подступивших слез, отвернулась и молча смотрела в окно, борясь с внутренним порывом воскликнуть: «Ах, если бы ты знал!..»

Неджиб все продолжал говорить в том же духе, твердя о том, как он тяготился летом, сожалея о нем, и, надеясь услышать от нее оправдания и слова любви, продолжал изрекать все более горькие слова. Но в ее молчании, в ее позе, словно бы смущенной тем, что они остались наедине, он чувствовал некую отчужденность, скрывавшую ее душу, занятость иными мыслями или желание выйти из сего положения. Решившись прийти в это время, чтобы застать Суад одну, и найдя ее, как и желал, одну, Неджиб вознамерился употребить все усилия и посредством вопросов добраться до сути дела.

И вновь, перед ее тоскующими сияющими глазами, у этого источника чести и чистоты, желая испить бесконечной надежды и исцеления, но видя ее столь отчужденной, столь равнодушной и замкнутой, похожей на упрямую загадку, Неджиб под воздействием двухнедельной разлуки и размышлений не в силах был высказать желаемое и ощущал, как в душе его поднимается горькое воззвание, желание закричать. Чувствуя горечь от того, что, ожидая получить хоть каплю надежды, он встретил отчаяние, Неджибом овладела страстное желание отравить этой горечью и ее. Поэтому в заключение он произнес:

– А между тем, вот, я все еще причиняю беспокойство. – Бесконечная печаль сокрушала его: – Знаете ли, почему я избрал этот час для визита? Я знал, что лишь в это время застану вас одну. Я полагал, что что-то произойдет. Думал, что отчаяние мое и печаль уменьшатся… Но вот… Вот прием, коего я удостоился… Ах, глупец!..

Внезапно он умолк, ибо предположение его, что она боится других, полностью рассеялось, и, думая теперь, что она больше не желает его, что так теперь и будет, что его более не любят как прежде, от этой безысходности Неджиб воскликнул:

– Ах, не знаю, что и поделать! – И с безумным взором застонал. Суад все еще стояла, повернувшись к окну. В каждое мгновение она боролась с желанием обернуться и многое высказать, но, чувствуя, что глаза ее еще не высохли, старалась усмирить готовые сорваться с губ крики любви и муки, исходившие из ее сердца. В этом было и некое смирение перед необходимостью, она склонялась, твердя про себя: «Раз лучше всего все забыть…»

И вот в этот миг нерешительности и молчания подозрение в том, что она не любит его и более не желает его, овладело Неджибом. Это началось с боли, и боль эта, проникнув в глубины его души, стала таким утешением в его страданиях, что он ухватился за него, как хватаются за надежду. Ах, если бы он мог удостовериться в этом единожды, понять, что она из тех дам, что, подобно всем женщинам, которых он презирал, проводят несколько месяцев в увлечении кем-то, а при первой же опасности, не способные пожертвовать покоем ради любви, отступают. В таком случае он бы вновь был ранен этой последнею изменой… Даже если бы теперь, в то время как он умоляет ее о любви, она, к примеру, ожидала у окна другого, того, кто ныне завладел ее сердцем… Тогда он вновь был бы ранен. Но казалось, будто в этой ране заключено великое исцеление.

Неджиб старательно пытался понять, удостовериться, что его не любят, делая это с большим, почти радостным наслаждением, с жаждою мщения, непонятно к кому обращенной, и в этом наслаждении была и горечь.

– Когда же мне прийти вновь? – спросил он.

Суад, борясь с желанием вырваться из этой тяжкой ситуации и все высказать, наконец решившись, обернулась и начала:

– Право, все так запутанно!

Но во взоре Неджиба было столько отчуждения, столько бездушия, столько холода, каких она никогда в нем не видела, что волнение ее внезапно замерло. Тогда, страшась и колеблясь, видя, что он не верит и насмехается, она, подбирая слова, которые все никак не находились, принялась описывать неудобства дома. Неджиб видел, что все это не более чем пустые отговорки, и желал