Сентябрь - Мехмет Рауф

воскликнуть: «Прекрасно, а теперь? Теперь здесь мешает Хаджер? Вот, ты видишь, как я погибаю, вот, я стенаю… а ты вся каменная, вся бессердечная… Мне месяца довольно! Все это ложь… Отчего не сказать правду? Глаза твои говорят, что все кончено… Ложь, ложь! Ах, как вы все лживы!»

На мгновение Суад почудилось, будто она угадала эту его мысль. Она ощутила, как душа ее вновь со стремительным величием готова пасть к его ногам. Она так хотела сказать ему: «Ах, если бы ты только знал…» Но Неджиб был настолько холоден и мрачен, что она умолкла. Он же, поднявшись, прислонился к окну и смотрел на улицу. Погруженный в слезы, которые заставляли подрагивать его губы и затуманивали взор, слезы безнадежные, неизлечимые, он понимал, что все кончено, что он не может найти этому решения, даже напротив, сам был тому виною, и слезы подступали к горлу все больше, он захлебывался ими.

Неджиб размышлял о том, как сильно Суад некогда любила его, как была готова ради него на любые тяготы. Ах, с какою радостью он отдал бы жизнь, чтобы вновь вернуться в то время. Ибо что теперь станет он делать со своей жизнью? Прежде он не мог выносить ее, но что же он теперь станет делать?

Дверь с силою распахнулась, словно от порыва бури. На пороге показалась Хаджер.

– Сказали, пришел Неджиб Бей, но где же он? – вопрошала она, озираясь. Увидев его, она вошла в комнату: – Машаллах, эфенди, вы даже не известили!

И, подойдя к Неджибу, перешла к упрекам:

– Откуда это вы? Отчего соблаговолили пожаловать?

Затем, взглянув на состояние обоих, с любопытством спросила:

– Что это? Что с вами происходит, ради Аллаха? – И острый смешок застыл на ее тонких губах, в глазах же ее смеялся огонь.

После нескольких слов, сказанных Неджибом, любопытство ее сменилось упреком:

– Вы же вчера вечером обещали прийти? Машаллах, вы и впрямь держите свои обещания! – И, в ответ на извинения, которые бормотал Неджиб, она вела себя так, словно обижена и не намерена прощать.

Словно желая показать всю величину вины Неджиба, Хаджер пожаловалась:

– А я ведь вас так ждала!

Суад, прильнув головою к оконному стеклу, плакала. Она плакала о том, что в глазах этой женщины, которой он давал тайные обещания приезжать, Неджиб не отличался от того самого соседского слуги. Она думала, что, не будь этих двоих рядом, зарыдала бы во весь голос, но теперь, зажав платком рот, притворяясь погруженною в себя, просто не смотрела на них.

Когда Неджиб, вынужденный в тот день остаться в их доме до самого вечера, с ядом в сердце, вырвался оттуда, словно из темницы, и сначала полагал, что обретет покой на улице, вне тех стен. Но теперь, оставшись наедине со всеми своими заботами и бедами, он был разбит. Но более всего терзал и разрывал его мозг один вопрос, которого он никоим образом не мог разрешить. Тысячу раз восклицал он:

– Но как же так? Отчего? Ведь это невозможно! – И, не находя причины, твердил: – Что-то не так, не знаю, что именно, но, несомненно, что-то не так! Ах, как же все это надлежит понимать?

Любопытство его достигло смертельной степени, оно охватило его всего, терзая, словно огонь лихорадки. Посреди этого огня вероятность того, что это «что-то» могло быть иным человеком, жгла и отравляла его мысли.

Значит, все кончено… Все, все… Да еще без малейшей возможности повернуть вспять, вновь обрести минувшие дни… Ни надежды, ни желания, ничего, ничего, ровно ничего… Ни улыбки, ни взора, так? Но отчего? Здесь, безумствуя от несправедливости, от ярости, он видел все вокруг в кровавом свете. Отчего? Да что же он совершил? Какое преступление свершил он, чтобы быть осужденным на это унижение и позор? И, видя, что не совершил ничего, не понимая, не ведая, не находя причины, он, ошеломленный, несчастный, жалкий, вновь отправлялся туда.

Ах, там, поднявшись к ней и трепеща, дыша воздухом, окружавшим ее тело, с огромным волнением в сердце он жаждал увидеть в ее глазах вновь ту улыбку, хотя бы тень ее. Но находя Суад холодной и словно застывшей, с одной лишь внешней учтивостью, он вновь неистовствовал, не зная, что предпринять, и оставался в руках Хаджер. Когда голова его готова была разорваться от огня тревоги, надлежало смеяться и веселить других, и он, ища предлогов для бегства, раскаивался, что пришел. Хаджер уводила его к пианино, играла песни, пешревы[36], затем переходила к канто[37] и забавляла его, а Неджиб, облокотившись о пианино, горько размышлял о том, что для него некогда счастьем была игра на пианино той женщины, которая стояла вдали, словно враг, и он желал рыдать от горечи разлуки со счастьем, которого он совсем не ценил.

С жестокою болью восклицал он про себя: «Ах, я отдал бы всю жизнь мою за один час той жизни!» Тогда, чтобы казаться веселым среди безумств Хаджер и не разрыдаться, либо не выглядеть печальным и хмурым, он сопровождал ее, сокрушаясь и давая клятву более не приезжать сюда. При каждом визите он являлся с надеждою, но едва переступив порог, желал лишь бежать, видя в бегстве избавление. Неджиб выходил из дома с клятвою более не возвращаться, но вновь пылал от тоски. На этот раз он желал вновь пойти к ней, умолять ее, рыдать, поведать, как он сокрушен и разбит без нее, просить ее вновь даровать ему жизнь.

Но застать ее одну не представлялось возможным, и пока он ожидал возможности остаться с Суад наедине, что сжигало его столь мучительным огнем, он страшился, что, даже оставшись наедине, увидит в ней ту рассудительность и степенность, что притупляли его порыв и жалкую отвагу. Чем более он страшился этой женщины, в которой некогда был столь уверен, тем более он приходил в состояние, когда не смел даже взглянуть в ее сторону, тем более она возвышалась в его глазах. Лишь однажды, в первые несколько минут, когда они остались одни, с тысячей усилий и сердечным трепетом, с волнением, словно дело шло о жизни и смерти, вознамерившись высказать многое, он, с расстроенными нервами и сжатыми челюстями, в конце концов смог лишь произнести:

– Теперь, полагаю, вы на меня в обиде. – И, задрожав, умолк, вдруг обессилел от дрожи, проникавшей до самых легких.

Взгляд Суад обратился к нему, словно вопрошая о чем-то, чего он не мог понять. Неджиб, размышляя о том, как жизнь и счастье его зависят от единого слова этого прекрасного