Сентябрь - Мехмет Рауф

– Не знаю даже! Вы все время в таком мрачном настроении…

Суад лишь взглянула на него усталым, бесконечным взором и ничего не сказала.

В другой раз, воспользовавшись тем, что Хаджер отошла от пианино, он вознамерился осуществить задуманное, что занимало и волновало его несколько дней. Собравшись с духом, Неджиб обратился к ней с просьбой, притом говорил при всех, чтобы она не могла открыто отказать, и мыслил, что, быть может, она вспомнит былые дни и вновь к нему обратится. Но Суад отказала с кратким и удручающим молчанием.

«Кончено, ах, все кончено… Безнадежно кончено!» – бился он в отчаянии.

Неджиб видел, как она все более слабеет и хворает, и, замечая, как она при его приходе под разными предлогами избегает его, он с горечью размышлял: «Она бежит от меня, от меня!.. От Неджиба, которого так любила когда-то, ныне бежит. Стало быть, до того ненавидит. Отчего, что случилось, о Аллах?»

Чем более он убеждался, что Суад бежит от него безвозвратно, тем более, долго размышляя ночами о том счастливом времени в их прошлом, о том, что она совершала, чтобы осчастливить его, он находил те времена столь драгоценными, что за них можно было бы отдать жизнь, хотя тогда те дни и прошли в огне страданий.

Затем пришла ярость, и, подпитываемая мыслями, она быстро превратилась в пламенную, кровавую враждебность. Когда Неджиб окончательно решил, что она ушла от него, и не мог найти причины, то обрел зверскую жестокость в возложении всей вины на Суад.

«Что же я сделал? Чего же еще она хочет?» – думал он.

Что он явил ей, кроме почтения и обожания, кроме любви, великой и возвышенной? Неужели при всей его заботливости и осторожности любовь эта должна завершиться таким унижением и оскорблением? Неужели и она, подобно всякой любви, оставит в сердце лишь ненависть и могилу? Он восставал против необходимости признать, что и эта любовь, которую он видел столь избранной и великолепной, для которой он все совершил, была заурядна, как и все обычные его интрижки, и желал биться головою о стены, присутствуя при этом унизительном падении своих чаяний.

Ах, как же Неджиб презирал жизнь свою, не видя в ней ни крупицы чего-либо великого и достойного, что можно было бы поведать; начал он, как пес, жил, как пес, и ныне осужден был страдать, как пес. За временем, когда он обманывал себя великолепными честолюбивыми мечтами о жизни, последовал период поражения. Сперва он трудился ради славы, чтобы стать великим, требовалось столь много трудиться, он воздвигал здания высоких честолюбивых замыслов и грез, но затем ему понадобилось быстро и решительно исцелиться от всего этого. Похоронив эти честолюбивые мечты своей жизни, Неджиб устремился к женщинам, полагая, что их достаточно для жизни, и это стало бесконечным поражением для него. Вот это последнее, последнее поражение стало для него концом всего. Ему хотелось плюнуть на себя и свою жизнь. Ах, как же он представлял ее себе, а между тем она всегда, всегда была пуста. Слава, страсть, любовь… Все, все пусто. Не было ничего, за что можно было ухватиться, ничего, на что можно было опереться в жизни, ничто, кроме смерти, не было истинно, ничто не было вечно…

Он желал пойти к Суад и прокричать: «Женщины, ах, какие же вы все одинаковые!» И однажды, совершенно одичав и дойдя до крайней степени угнетения, он готов был уже пойти к ней и, враждебно взглянув, произнести все эти слова. Однако, придя к ним в дом, он понял, что не видел ее вблизи уже довольно долго. Неджиб увидел Суад столь слабой, пожелтевшей, с почерневшими усталыми глазами, что ощутил, как вся вражда и ярость его превратились в слезы.

Да, Суад умирала, все убивало ее: жизнь в доме, поведение Сюрейи, необходимость похоронить любовь, от которой она ожидала так много, все… Но более всего убивало ее то, что Неджиб в руках Хаджер был игрушкою не от безысходности, а по собственному желанию, их смех, перешептывания часами у пианино, за игрой в безик, у окон. Она могла бы вынести то, что он более не любит ее, то, что он пренебрегает ею, не находя более материальной выгоды, особенно то, что он столь несерьезен. Если бы он не приходил, она могла бы забыть его. Но видеть Неджиба таким малодушным перед собой убивало ее. Впервые опасный яд ревности жег ее прямо в сердце.

Видя его таким, Суад была сокрушена не только решением, что ее не любят, но и тем, что ее никогда и не любили. Да и за что бы ее любить? Взглянув на себя, она находила глаза свои потухшими, с темными кругами, лицо – пожелтевшим, и дивилась тому, что некогда даже находила его привлекательным. Она никогда и не верила, что была несравненной красавицей. Но она полагала, что в каждом есть особая притягательность. Однако же Суад замечала, что не смогла продлить любовь и года, и этот неуспех делал ее слабой, бессильной. С горьким самоотречением она оправдывала Неджиба. Он имел право не любить, но вести себя вот так у нее на глазах было жестоко. Особенно в те мгновения, когда он временами обращался с нею по-прежнему, она находила в этом нестерпимую предательскую насмешливость, и тогда, горя изнутри, она не могла сделать ничего, кроме как бежать. Среди всей этой борьбы Суад с каждым днем погибала все быстрее.

Однако Неджиб, не в силах все бросить и бежать, приходил, не выдерживая, пылая, умирая. Видя Суад с таким мрачным, презрительным лицом, он, как безумец, старался не выдавать себя, не казаться печальным, не возбуждать подозрений. Он приходил, ибо не мог жить без Суад, но, находя ее такой, погибал.

Холодность, начавшаяся со взаимного недопонимания, никак не обсуждалась и не объяснялась, а потому постепенно приобрела окраску вражды, и достигла того, что спустя время Суад, видя Неджиба в таком состоянии, не находила иного средства не умереть, как оставлять их с Хаджер одних и бежать.

А Неджиб, раскаивающийся, гневный, расстроенный, ошеломленный, сперва безумно веселый, затем поверженный и угрюмый, начинал испытывать тягость от присутствия Хаджер. Но и у него не было возможности что-либо предпринять.

В периоды этого безумия и бреда, когда он сходил с ума от бессмысленности и безысходности, он лишь пожирал сам себя. Жизнь для него переисполнялась горечи, он влачил существование в такой нерешительности,