Сентябрь - Мехмет Рауф

Неджибе, эти ее думы лишь усилились. Фатин спросил о Неджибе у Сюрейи и, не получив ответа, принялся рассказывать, что слышал от одного сослуживца. Но он так мямлил, так прерывал речь, пережевывая пищу, так растягивал слова, что Суад, объятая лихорадочным огнем, готова была накричать на него. Фатин, передавая слова товарища, повествовал о подробностях жизни Неджиба, порою лишь намеком, затем какими-то непонятными фразами делая рассказ свой совершенно бессмысленным.

– Наш Фехим Бей прошлым вечером был с ним… Я так удивился! – говорил Фатин. – Что за сила выдержки, я никогда не видывал столь крайней степени!

Говоря так, он не уточнял, в чем заключалась крайность, но углублялся в непонятные подробности. Ханым-эфенди, должно быть, так же, как и Суад, желая что-то понять, в конце концов вынуждена была спросить, и тогда Фатин с многозначительной улыбкой промолвил:

– В Бейоглу, знаете ли, всякого рода… Ныне же прибыла одна театральная труппа!

Своим взглядом Фатин словно хотел сообщить что-то, но Сюрейя с усмешкой сказал:

– Эти труппы приезжают сюда не столько играть, сколько разыгрывать, и актрисы стяжают славу не столько своим искусством, сколько успехами в иных делах.

Затем разговор перешел на другую тему, и Суад, поняв лишь, что Неджиб предается веселью, в неведении своем страдала еще больше. Но разве и этого было недостаточно, чтобы вселить в нее холодное ощущение того, что ее предали?

Однако в один из дней Суад получила от Хаджер сведение, которое развеяло все ее сомнения. Подойдя к Суад, Хаджер внезапно, с серьезностью, показывающей, что занята ей одной, промолвила:

– Ты же слышала вчера от Фатина, что Неджиб, машаллах, разгулялся!

Суад напряглась, чтобы не выказать хоть какого-то любопытства, но Хаджер и не нуждалась в поощрении для повествования и принялась рассказывать, что Неджиб увивался за какой-то актрисой, ради которой совершил множество жертв и безумств, но в конце концов, в одну ночь, опьянев за ужином, он уснул прямо за столом и был натурально брошен в ресторане. Та женщина сбежала с другим, а Неджиба теперь каждую ночь видят пьяным в подобных местах.

И пока Хаджер говорила, Суад, хотя и не желала верить, все равно про себя защищала его и сокрушалась, ощущая горькое унижение за Неджиба, подвергшегося стольким оскорблениям вдали от нее из-за другой женщины. Затем внезапно она разгневалась на свою печаль, воскликнув: «Почему? Отчего? Какое мне вообще дело?» Она желала понять, отчего все еще мыслит об этом человеке, с которым ее более ничего не связывало. Ведь он, не выдержав первой же трудности, вновь погрузился в прежние увеселения. С тем лишь отличием, что если прежде жил благопристойно, то ныне, с тревогой и мщением за благополучно проведенное лето, впал в крайности, или же всегда вел себя так, но лишь теперь об этом стало известно.

«Они в своей жизни привыкли к таким женщинам… Теперь он, верно, доволен, – думала она. – Но раньше как же далек он казался от той жизни, как же презирал он таких женщин! Стало быть, все то было ложью, и он был лжив, и он сегодня думает так, а завтра иначе? Значит, он, как все, живет в притворстве?»

А между тем Суад считала его искренним и степенным человеком. И, поняв, что и в нем обманулась, она корила себя: «Все всегда так, всегда… Нет никого!..»

Среди столь болезненных напастей жизни Суад в душевной тоске ухватилась за эту любовь, и столь горьким казалось ей получить от него оскорбление, видеть его отдаление, что все чаяния ее рушились.

– Ах, сентябрь… Сентябрь… Счастье жизни в неведении, в непонимании! – говорила она. – Но разве можно быть счастливым и не знать этого… Раз настал сентябрь – все становится тщетным… Никакой надежды…

И Суад представляла себе будущую жизнь свою долгой, бесцветной, наполненную усталыми днями, которые она не в силах будет вынести.

В руках ее любовь разбилась как игрушка, и это повергало ее в отчаяние. Теперь она желала все забыть, изгнать его из сердца. Раз и он был лжив… Теперь она не просто хотела забыть его, она ненавидела. Но как же сильно она любила его, не правда ли? Особенно когда думала, что ее оправданием станет то, что она любима, и при первой же возможности, испытав падение и унижение, она поняла, насколько все это было горько и смешно.

Лишь один сезон – вот действие его обаяния, красоты и притягательности… И не сумев воспользоваться этим счастливым мгновением, не помышляя овладеть им и удержать его всем сердцем, с чувством обожания, с ревностью, Суад любила его искренней, истинной любовью и показывала ее.

«Чем пламеннее я люблю и чем искреннее проявляю свои чувства, тем более осчастливлю его», – думала она и не придавала значения ничему, кроме того, чтобы сделать его счастливым.

– Но вот и раскаяние… вот урок! – говорила она. – Раскаяние? Но зачем? Урок? Какая теперь от него польза?

И пожимала плечами. Раз Неджиб столь легкомыслен и неверен, то Суад вовсе не раскаивается, а напротив, даже довольна. Более того, она была благодарна за свое спасение от этого бедствия столь малой ценой и дрожала от мысли: «А если я поверила ему, если бы доверилась ему всецело?!»

А между тем как многого она ожидала, каких предложений ждала от его тоскующего голоса и как же всем сердцем готовилась согласиться на них! Вспоминая об этом, она чувствовала себя презренной и униженной, склоняла голову и испытывала такую горькую боль, что готова была воскликнуть: «Ох, довольно!» Она страдала от этих дум и хотела от избавиться от них, от этого глубокого чувства унижения, от этой душевной муки. Суад желала более не мыслить, забыть, словно вовсе не жила в те времена, и страдала от боли сознания, что это невозможно даже на время, что сожаления о так внезапно угасшей любви ее, мук от того, что ее бросили и пренебрегли ею даже без слова просьбы о прощении, без извинения. Она понимала, что все эти муки непременно продлятся еще некоторое время.

Ах, если бы в жизни ее было некое облегчение для всего, нечто достойное любви, некая красота, что побуждала бы жить и бороться. Между ней и Сюрейей по-прежнему царила холодная учтивость. В доме она питала отвращение ко всем, кроме ханым-эфенди. И все это, соединяясь с сердечными чувствами, превращало жизнь ее в невыносимую пытку, и каждый день до самого вечера Суад оставалась одна, усталая, поверженная.

Однажды вечером, когда они вошли в свою комнату, чтобы уже лечь спать, Сюрейя с улыбкою приблизился к ней, протянул руки