Сентябрь - Мехмет Рауф

– Да разве тело выдержит такую усталость? – сказал Сюрейя.

Пока они шутили, Хаджер, хихикая, внезапно наклонилась к уху Суад и, желая понять тонкий смех Неджиба, в котором Суад слышалась болезненность, прошептала:

– Ах, сестрица, так странно! Ты ведь замечаешь, не так ли?

Суад, понурая и рассеянная, находила бесконечные шутки Неджиба занудными и неестественными, размышляя, как он переменился за две недели с другими женщинами. В манерах его появилась фамильярность, некая расслабленность. Она не могла сравнить речи его с прежними, казалось, они звучали несколько протяжно, устало, и эта перемена замечалась не в словах, но во всех его проявлениях, все более привлекая внимание. Он выглядел каким-то сломленным, ослабевшим, погруженным в печальное оцепенение. Глаза его утратили блеск, словно ничего не видели и не помнили. Казалось, будто он глубоко погружен в свои мысли. Взгляд его был затуманен. Слова его, казалось, выходили медленно, будто спотыкаясь.

«Не болен ли он?» – с горечью подумала Суад, в одно мгновение все забыв, вновь вообразив его прежним, и когда мысль о его болезни пришла ей на ум и она вновь пережила те сильные, невыносимые чувства прошлого, то вновь испытала тоску по тому времени, безнадежность и тоску своего нынешнего положения. И более всего в то время, когда она полагала себя наиболее исцелившейся, когда уже забыла сожаления о нем и обрела покой и безмятежность, она подумала: «Теперь я начинаю совершенно его забывать». Однако его присутствие вновь потрясло и повергло ее в смятение, и с мыслью об этой болезни она была совершенно разбита. Теперь Суад горевала о своей чуждости и удаленности от него, о том, что не может направлять его. И в эти секунды, ощущая, как чувство жалости разъедает ее изнутри, она чувствовала, что еще не безразлична к нему, что не может быть таковой, сознавала, что всякий раз, как видит его, будут ныть глубокие и еще не умершие сожаления, что, видя его столь одиноким и нуждающимся, она будет подавлена столь сильной, неизменной потребностью помочь, что даже забудет, что была покинута им, что он ушел к другим.

Ощутив эту боль, внезапно Суад затрепетала от страха, предательского, холодного, отвратительного страха. Вокруг все смеялись. К двум-трем фокусам Фатина и непрестанному смеху Неджиба примешивался звонкий хохот Хаджер. Настал момент, когда шутка Фатина переросла в веселье. Озираясь и подмигивая, Фатин выглядел словно победитель, он был обрадован эффектом, вызванным его насмешками. Тогда в сердце Суад словно раскрылась рана. Она отчетливо видела, понимала, что Неджиб выпил сверх меры, и от жары это с каждой минутой становилось все заметнее.

Он был в жалком состоянии. Манеры его, намеки его казались столь неуместными, глупыми, что, зная его столь добрым и достойным, видеть его погруженным в этот водоворот было невыносимо ужасно, и Суад находила его столь падшим и низким, что, не в силах вынести этого унижения, хотела расплакаться. Неджиб любил и жил этой жизнью, и собирался жить так, не правда ли? Она склонила голову, размышляя, как же обманулась, не зная, что он может столь низко пасть, находить удовольствие в низости.

«Вот так обманываться во всем, всегда…» – думала про себя она.

Но неужели не было никого, кто спас бы его от ничтожества, кто бы выслушал его? Неужели не было никого, кто бы, если нужно, взял его под свою опеку и сказал: «Ты губишь себя, такая жизнь не для тебя, ты погибнешь!» Разве не та женщина должна была бы предотвратить его падение, спасти его? Размышляя о том, что, напротив, Неджиб впал в это состояние из-за нее, со слезами своей неоцененной преданности и привязанности, Суад горько думала: «Стало быть, он любит таких, стало быть, он желает такой жизни!»

Неджиб был так доволен и весел, что всем своим видом показывал, будто не имеет иных забот, будто вправду весьма счастлив. Смех его не умолкал, он постоянно что-то рассказывал. Но так как Фатин забавлялся, тысячами намеков смешил всех, видно было, как слаба была радость и разумность Неджиба, что он был настолько бесчувствен, что не видел и не слышал окружающего, был настолько жалок, болен и слаб, что вызывал слезы. Во всей этой ситуации Суад ощущала, что к ее ненависти и обиде на Неджиба примешивается глубокая жалость.

К счастью, подоспела ханым-эфенди. Хотя сперва она приняла Неджиба с изумлением и радостью, но при первом же внимательном взгляде не преминула заметить его состояние.

«Ах, если бы его увели и уложили», – подумала Суад, но Неджиб, почувствовав себя более расслабленным, пожелал подняться и пройтись. Фатин смеялся, подмигивая:

– Мы тут замерзнем, а Неджиб Бей, кажется, готов раздеться… Какой жар, какой жар… Видно, ноль на ноль дает ноль… Не правда ли?

Затем, наклонившись к Сюрейе, Фатин продолжил с философским видом:

– Черт бы побрал этих женщин! Как говорится, где они и где я, но я скажу так: где они сами и где их влияние.

Ханым-эфенди что-то говорила Неджибу, а он, казалось, возражал. Пока они беседовали, Фатин вновь наклонился к Сюрейе:

– Но я и портрет ее видел, право, благословенная штучка, что скажешь?! Ну, как же, право, она стоит того.

Суад, услышав это, была сокрушена невыразимо горьким чувством. С убийственным желанием, невозможным по своей сути, она страстно хотела сама быть прекраснее, быть сейчас настолько прекрасной, чтобы по крайней мере суметь уберечь Неджиба от этого водоворота.

Между тем Неджиб все еще сопротивлялся, уже внятным голосом твердя:

– Клянусь, со мной все в порядке! – Затем, указывая на горло, несколько раз тихо сказал: – Только здесь, здесь, горит!

Хаджер бросилась подавать воду, его попытались усадить. Неджиб упрямился и все желал пройтись. Он прислонился к спинке дивана, глаза его были туманны, взгляд плавал, и он замер.

– Ну что же, что же!.. Вот именно, с чего бы ему садиться?.. Не так ли? – приговаривал Фатин. Теперь уже было заметно, как у Неджиба затуманивался взгляд, когда он говорил, как сводило рот, как он, казалось, размышлял и искал слова. Смех его длился дольше должного, под конец переходя в нечто, похожее на дрожь. Затем он, казалось, издал нечто вроде какого-то напева.

– Ах, вот оно что! Сыграй-ка на пианино, Хаджер? – тотчас воскликнул Фатин.

– Папа уже уснул, нельзя! – ответила Хаджер печальным голосом.

Тогда по лицу Неджиба пробежала тень, и он резко промолвил:

– Пианино? Нет… Благодарю!.. Не стоит утруждаться!

И тут же внезапно помрачнел, погрузившись в апатию и обиду.

– О-о-о… А как же так? А ведь были некогда всякие канто, песни,