Сентябрь - Мехмет Рауф

Из сжатых уст Неджиба с трудом вырвалось:

– Теперь я не люблю ничего!

Хаджер смеялась:

– О-о-о… А что же сталось с владелицей перчатки?

Суад, заметив, как на мгновение взор Неджиба потемнел, обратившись на нее, почувствовала, что вот-вот погибнет, и услышала, как он после мрачного колебания лишь промолвил сдавленным голосом:

– Все это сказка!

О, так значит, перчатка в глазах его была лишь сказкой!

– Да что ты, – раззадоривал его Фатин. – Расскажи же нам, она была к тебе холодна и прогнала прочь? Да ладно, не верю!

Неджиб сделал полное презрения движение плечами.

– Прогнала? – переспросил он и фыркнул. – Уверяю вас, если и есть на свете создание, не ведающее, что такое не благоволить, что такое прогнать, так это женщина. Но что до ее вероломства… Послушайте, в этом ей нет равных. Словно бы лишь для этого она и была сотворена.

Голос его был исполнен столь глубокой злобы и оскорбления, а взгляд так упорно избегал Суад, что молодая женщина подумала, будто оскорбление это обращено к ней, и вспыхнула как огонь.

– Низкие, как их называют, женщины, – продолжал Неджиб, – отличаются от прочих лишь тем, что у них все заранее известно и нет опасности обмануться. Ты знаешь, с кем имеешь дело. Тогда как другие, те, которых ты почитаешь, с которыми у тебя связаны некие ожидания, те, что убеждают тебя, будто полюбили в первый и последний раз, те, что суть сама преданность и верность. – И, рассмеявшись пустым, предательским смехом, добавил: – Бедные!

Суад, ощущая, как ее сердце разрывается на части, застыв, слушала. Затем услышала, как Сюрейя спросил:

– Бедные кто, женщины?

Неджиб, все еще прислонившись к спинке дивана, взглянул на него затуманенными глазами и воскликнул:

– Бедные? Женщины? Нет, те, кто им поверил! Это мы, вот ты, например, или я…

Посреди их смеха до Суад донесся лишь голос ханым-эфенди:

– Ну так женись, Неджиб.

Неджиб, словно услышав нечто чрезвычайно смешное, откинулся на спинку дивана, воздел руки к небу:

– О-о… Вот это прекрасно! Мне – и жениться… Правда? Эта сказка такова, что я с тех пор, как себя помню, слышал ее тысячу раз. Жениться… Отныне я смогу взглянуть на прекрасного мужчину, прекрасное дерево, прекрасного коня, прекрасный пароход, короче, на все прекрасное, что вы мне покажете, и, быть может, полюблю, но на прекрасную женщину… Никогда, никогда!.. Теперь довольно, мне нужен покой.

Он размахивал руками, подкрепляя слово «никогда» жестами. Ханым-эфенди с горькой усмешкой промолвила:

– Дорогой мой, но ведь не обязательно, чтобы она была прекрасной! Женись, но возьми себе хорошую девушку!

Неджиб, словно не желая говорить, спросил:

– Хорошую девушку? Вот еще одна сказка!.. Живую или нет? Никто еще не встречал такого создания. Если же это станет возможным для меня по какому-то волшебству… По-моему, нет ни хороших, ни дурных женщин, они все женщины, все женщины…

Пожилая женщина, словно у нее закончилось терпение, пожаловалась:

– Ох, Неджиб, довольно!

Фатин, обращаясь к Сюрейе, промолвил:

– Ну, извините его, конечно, в такое время нельзя ожидать от него хороших слов в адрес женщин, не так ли?

Неджиб вновь прислонился к дивану, голова его склонилась на грудь, и он уже молчал. Суад в смятении и полуобморочном состоянии увидела, как Сюрейя поднялся и взял его под руку.

– Нет, нет, еще рано! – отказывался Неджиб, не желая идти спать, а затем прибавил: – К тому же я уходить собирался, не затем пришел, чтобы оставаться на ночь.

Все воскликнули: «О, полно уж!..» За окном стояла самая свирепая ночь зимы. Ханым-эфенди, подойдя к Неджибу, сказала: «Нельзя!» Он же все силился уйти, настаивая на этом своем желании. Суад, в горьком оцепенении, готовая возопить, желала бежать. Когда она выходила из комнаты, Неджиб все еще упорствовал, а ханым-эфенди велела остальным:

– Оставьте, предоставьте это мне, я уложу его, идите же!

Суад мысленно благодарила ханым-эфенди за то, что та защищала его, удерживала его. Чтобы подавить рыдания, Суад бросилась в свою комнату. Ах, падение, о Аллах, каким мучительным было это падение! Та любовь, столь избранная и не похожая ни на что, после такого оскорбления должна была опуститься до такого позора, обратиться в эту грязь?

Стало быть, Неджиб так плохо знал женщин, стало быть, и ее он считал такой? Стало быть, и ее он обвинял в вероломстве и бессердечии, как и всех остальных? Но она даже после стольких оскорблений все еще жалела его, все еще готова была на все ради того, чтобы видеть его счастливым. Но разве она не имела права его обвинять? Разве не он, пока она умирала в углу от того, что любовь ее была унижена, преданность ее легкомысленно отвергнута, погружался в утехи и вино, забывая о достоинстве своем и преследуя других женщин? Мысли Суад были спутаны, она не могла опомниться из-за гула в ее голове. Затем внезапно она ощутила желание кричать. Суад лишилась покоя, ей хотелось кричать, рыдать, сказать ему: «Но ведь это ты, это ты виноват!»

«Это все ты, ты виноват! – хотела она ему сказать. – Я жду твоего слова, чтобы все принести в жертву. Я забываю все твои оскорбления, а ты обвиняешь меня… Но ведь ты сам, ты сам виноват, ты всегда поступаешь так!»

Когда Сюрейя вошел в комнату, она все еще плакала. Чтобы не показать ему своих слез, она притворилась занятой у кровати.

– Какая бестактность, какое безумие! – ворчал Сюрейя. Спустя секунду, когда надлежало встретить его, Суад, размышляя, что же делать, испугалась. Но тут Хаджер пришла ей на помощь, постучав в дверь:

– Сестрица, ты там? Не могла бы ты подойти?

И Суад, сочтя это спасением, выбежала наружу. Хаджер, взяв ее за руку, повела куда-то, хихикая и приговаривая:

– Ах, только посмотри! Это так странно…

Они поднялись по лестнице, прошли в комнату прямо над их спальней, и Хаджер, остановившись у двери, сказала:

– Послушай-ка!

Тогда Суад, услышав исходящий из комнаты его голос, все поняла. Неджиба едва уговорили оставить мысль об уходе и привели в эту комнату, чтобы уложить спать. Ханым сказала ему несколько строгих слов и рассердилась. Он, жалуясь, все твердил:

– Ах, если бы вы знали, если бы вы только знали…

Пожилая женщина, давая понять, что все знает, шутя говорила, что сейчас не время, но завтра сама обязательно с ним поругается.

– Нет, скажите все сейчас, – стонал Неджиб. – Если я виноват, скажите сейчас. Ах, если бы вы знали, как