Сентябрь - Мехмет Рауф

– У меня есть кое-что, но сувенир этот жалок, и он был украден! – воскликнул Неджиб и достал единственную перчатку, обладание которой повергало его в исступление. – Я подарю ее вам…

Он носил ее у сердца так долго, что она почти что слилась с его сердцем.

– Но вы мне… – продолжил Неджиб. Тогда молодая женщина извлекла что-то из-за пазухи. То была вторая перчатка из той же пары, она хранила ее с тех самых пор. Неджиб, увидев это, так обрадовался, что, схватив и перчатку, и руку, ее державшую, прижал к своим губам. И впервые его губы коснулись ее губ. Сперва, коснувшись губами ее руки, он чувствовал, как возмущена ее честь. Но она трепетала так сильно, а Неджиб был так настойчив, что в конце концов она совершенно утратила силу сопротивления.

В эти минуты они забыли обо всем на свете, и бой часов стал для них горьким предостережением. Молодая женщина, утомленная тем, что руки ее были в его руках, и Неджиб, который не понимал, что станет делать, если он отпустит ее руки, полный тоски и не знающий, что их ждет в будущем, – уже сейчас, вынужденные расстаться со своим счастьем, готовы были разрыдаться. Однако им надлежало расстаться. Тогда Неджиб, горячо умоляя, испросил у Суад еще одну милость. Он говорил об этом со страхом, с дрожью, с видом невинного дитя, умоляющего мать. Он желал поцеловать ее глаза, в первый и последний раз.

– Раз уж мы расстаемся… – сказал он. Неджиб так любил их, собственно их и любил, в жизни его эти глаза дали ему столько счастья и столько обещаний счастья, что сейчас расставаться вот так было невыносимо трудно. Когда он поцеловал глаза Суад, что трепетно сомкнулись с легким колебанием и застенчивостью, расстаться с ними, с ее существом, отпустить эти руки и уйти, пробудиться от этого сна и бесконечного блаженства, показалось ему таким жестоким, таким мучительным. Его объяло пламя, словно от жгучей раны, полной яда.

Неджиб уходил, и обоим их будущая жизнь представлялась мраком, не стоящим жизни, стонущей, пустой, бесплодной пустыней. Горюющие о крушении своих жизней, принесенных в жертву напрасно, оба хотели кричать друг другу об этой разлуке, что была результатом их минутного безрассудства, но для этого у них не было сил.

После разлуки оба, оставшись одни, были измождены и ранены, словно бы несли невероятно тяжкую ношу и упали, но, не в силах подняться, хотели умереть. Казалось, они были обагрены кровью. Наконец, наконец все кончилось, и кончилось лишь по их собственной вине.

Неджиб шел по улице шатаясь, ступая по грязи. Он шел под дождем, не замечая ничего, вспоминая другой дождливый день, и сердце его было столь неутешно, что он ощутил всю горечь степени своей жертвы. Ах, что в жизни стоило таких жертв и какова была награда? Что давала нам жизнь, честь за принесение в жертву такой любви, что давала, кроме ленивого покоя? И, идя с кровожадной ненавистью к жизни, ко всей устоявшейся благопристойности, он не видел дороги от слез в своих глазах, он желал рухнуть в эту грязь.

– Экипаж, эфенди! – крикнули ему. Он вскочил в экипаж. И, ощущая в руке тепло перчатки, поднес ее к своим губам. Тогда он вспомнил ее руки, и слезы хлынули из его глаз.

– Ах, ушла, ушла!.. И ушла из-за меня одного! – стонал он. Склонив голову на край коляски, он долго и безутешно рыдал. Теперь он не находил в жизни ничего, что могло бы заменить любовь. То было высшее, наилучшее из чувств и желаний человеческих, и перед ним надлежало лишь безмолвствовать и склоняться. Любовь была тем великим чувством, которое все в мире подчиняло себе. Перед ним все остальное казалось искусственным, однобоким, относительным. Это были не просто пустые вещи, а дикое, неестественное, насилие над природой. Каким бы невыносимым ни был огонь любви, страдания и муки его лишь усиливали вкус счастья, даже пытка становилась блаженством. Огонь, несмотря на невыносимость ран и ожогов, которые он оставлял, несмотря на страх и ужас, которые он вселял, обжигал так, что человеку невозможно было вынести эти страдания, и он стенал: «Вот она, любовь! Ах, лишь любовь, лишь поэтический сон и волнение, что влюбленные, забыв обо всем, видят светлым и украшенным, есть лишь это, только оно…»

Даже будь это наказанием, предательством всего мира, те, кто не ведал его, не изведал этого мгновения, должны были бы кричать: «Мы не испытали этого!» Все, кроме любви, было суетно, все ничтожно, все напрасно. Без нее не было бы ничего, совершенно ничего, и, кроме нее, не было бы даже лживого, ложного. Любовь всегда царствовала, во всем, побеждая в любом положении дел.

«Ах, как хорошо, что любовь вновь побеждает, побеждает везде и всегда. Те, кто перед ней бессилен, всегда сокрушаются, терпят унижение!» – горестно твердил про себя Неджиб. И пока экипаж вез его по улицам, он, сгорая изнутри, стенал: «Ах, Суад, мы совершили только одно безумство, другие бы так не поступили».

Неджиб подумал о Суад. Чем же она была занята сейчас?

Суад плакала дома. Там, над своим шитьем, в полном одиночестве, она плакала, чувствуя себя брошенной. Поскольку Суад была благочестивее Неджиба, то намного болезненнее восприняла их разлуку. Она словно пробудилась от лихорадочного сна, но оказалась настолько потрясена этим пробуждением, что более не любила свою жизнь и, скорбя о невозможности воскрешения своего счастья, как сна, с грустью твердила:

«Я хотя бы была счастлива, хотя бы мы любили друг друга всерьез, и любили так, как только можно желать в жизни!»

Но вера эта была ущербна, и она была повержена. Суад полагала, что, если бы любовь ее была пламенной и обжигающей, если бы она принесла себя в жертву, то была бы счастливее, даже именно тогда и была бы счастлива. Она была так потрясена и смущена, что сейчас даже не ощущала горечи от того, что жертвует Сюрейей. Жизнь казалась ей столь бесцветной, что она тосковала по секундам любви, опаляющей и испепеляющей, которую принесла в жертву долгой, спокойной жизни, и после того, как ощутила эти секунды, принести эту любовь в жертву пустым мечтам показалось ей непоправимой ошибкой. И она плакала оттого, что принесла свое счастье в жертву безволию. Теперь все будущие заботы казались ей бессмысленными.

– Неужели не