Сентябрь - Мехмет Рауф

Голос его замер. Суад, больше не в силах сдерживаться, закрыла лицо своим шитьем. Неджиб, услышав ее всхлипывания, изнеможденный от счастья, рухнул в кресло и в исступлении простер к ней руки, восклицая:

– О, эти слезы, эти слезы!.. Мне кажется, я оживаю!

Пораженный ее плачем, Неджиб сам готов был заплакать. Некоторое время он молча слушал ее рыдания. После долгих мучений и печалей это внезапное счастье вознесло всю его способность любить до степени отрешения от всего. Глядя на Суад, слыша, как она плачет о нем, Неджиб думал, что не может быть большего блаженства, чем умереть вот прямо здесь ради одного ее вздоха, и он, в самом деле, словно бы готовый так умереть, пребывал в исступленном, счастливом ожидании. Он долго смотрел на нее с восторгом, смешанным с крайней жалостью и желанием защитить ее, затем внезапно поднялся, подошел к креслу рядом с ней и хриплым голосом стал умолять:

– Ах, Суад, уедем, давай уедем! Забудем все, оставим все… Послушай, сейчас я осмеливаюсь сказать тебе, Суад, что до самой смерти, до последнего мгновения жизнь моя принадлежит тебе! Прими это, Суад! Послушай, со слезами на глазах я клянусь, что ты не можешь даже представить, как осчастливишь меня!

Оба они, счастливые, бессильные, под грузом всей серьезности этого предложения, нерешительно умолкли. Настал миг, когда взгляды их вспыхнули глубокою благодарностью и счастьем. Оба они увидели, насколько привязаны и благодарны они друг другу. Но вдруг в обоих возникло мрачное чувство. Мысль о Сюрейе, непроизвольно возникшая в одном, словно заразила и другого, и они взглянули друг на друга бледные, нерешительные. Молодая женщина завершила мысль, начатую во взорах, с бесконечною усталостью промолвив:

– Нет, Неджиб, нет! Мне кажется, мы не вправе требовать друг от друга столь многого… К тому же, даже если я забуду все, есть Сюрейя. Если бы ты знал, как я жалею его, Неджиб! Мне так невыносимо трудно сознательно причинить ему вред! Подумай, каким горьким, каким ужасным оскорблением это было бы для него, не так ли?

Ее печальные глаза, еще не высохшие от слез, казалось, ожидали ответа с глубокой теплотой. Неджиб видел в этом взгляде бесконечную грусть и нежность, сожаление и отрешение от всего, и то, что Суад, хотя бы на миг, принадлежала ему, то, что жизнь Сюрейи зависела от его воли и согласия, то, что он, Неджиб, был столь близок, искренен и имел власть над Суад, так вскружило ему голову, что он с благодарностью одобрил слова Суад. В этом своем счастье Неджиб был далек от тех горьких дум, что так долго угнетали и ранили его, и все же чувствовал, как неосуществима его мечта. Он видел низость, тяготившую душу его, в ее словах «что бы с ним ни было», и полагал, что Сюрейя не заслуживает этого, и проклинал себя даже за то, что думал, будто может не только принудить молодую женщину одной своей любовью, но и представить многие доказательства, чтобы убедить ее пренебречь мужем. Неджиб проклинал себя за эти мысли. И так как он погрузился в эти размышления, думы о последствиях своих поступков лишь с одной стороны внезапно изменили всю перспективу. Неджиб понял, что не может требовать от Суад такой большой жертвы, видя, сколь болезненную рану причинит это ей, и даже был подавлен серьезностью и смелостью своего предложения. И хотя он знал, что, промолчи он еще секунду, движение и очарование разрушатся, и секунда эта прошла в нерешительности и борьбе. Так что, когда молодая женщина с колебанием смотрела на него, он, увидев ее вновь столь слабой и сентиментальной, на миг сначала удивился, потом его захватили воспоминания, словно бы он проживал все их прошлое, и колебания его усиливались при мысли о будущем их любви, казавшейся ему теперь вечной проклятой карой.

Они столько испытали, столько страдали, столько всего прочувствовали, что в конце этих двух минут молчания, глядя друг на друга, они словно бы увидели в глазах друг друга те вещи, о которых думали, которых боялись порознь, и обоим любовь казалась не столько покорностью, сколько властным чудовищем, поскольку обладала собственною жизнью вне человеческой воли.

Суад смотрела на него, словно спрашивая: «Уверен ли ты, что не изменишься?» Она полагала, что, задай она этот вопрос, Неджиб и вправду затруднился бы с ответом. Молодая женщина была столь погружена в размышления, что, когда Неджиб поднял голову и с глубокой, бессильной жалостью промолвил: «Да, ты права!» – она забыла то, что сказала две минуты назад, и ощутила от этого слова лишь горечь оттого, что все кончено.

И Неджиб, едва произнеся эти слова, также почувствовал, как они, с мгновенной верой, ощутили, что принадлежат друг другу, и, пока он думал, что чувство это продолжится, увидел, как место его заняла горькая разлука. Понимая, какого счастья лишился, он со страстью простонал:

– О, люби меня, Суад, люби меня!

Он торопился, словно желал вновь обрести утраченное. Раскаяние уже заполняло его изнутри.

– Хотя бы пообещай мне, Суад! – говорил он. – Обещай, что будешь любить меня… Меня, лишь меня!.. Обещай, чтобы по крайней мере сердце твое принадлежало мне, никогда не забывай меня… Ах, скажи, Суад! Скажи, любила ли ты меня, любила ли?

Суад, впервые ощутившая столь близкую теплоту в самый бессильный и слабый миг своей жизни, исполненный любви, сожаления и тоски, совершенно сокрушалась, сгорая в этом огне, и, словно не находя слов достаточными, желая закричать, простерла руки, будто отдавая свою жизнь. В тот миг, когда он схватил их, Неджиб почувствовал, будто достиг награды за всю свою любовь, долгую и лишенную будущего.

Они дрожали, казалось, сейчас они пребывали в иной жизни, в иной вселенной. И этот долгий миг любви стал моментом, когда речи и души их соединились воедино, когда их вздохи, слезы, трепетание, смешались в одно целое. Он клялся, что любит лишь ее и будет любить всегда; она – что верой в это вытерпит любые муки.

– Только, если позволишь, раз в месяц, раз в год Неджиб будет приходить сюда, – говорил Неджиб. – Тогда один твой взгляд станет для меня жизнью, одна улыбка твоя придаст сил, не так ли?

Теперь, в период их жертвенности, когда рука об руку они забывали о самих себе, они были довольны и благодарны, словно