Сентябрь - Мехмет Рауф

мере, надеялась обрести уважение и душевный покой, и это казалось ей достаточным для жизни, быть может, даже благом, за которое надлежит благодарить. После того, как она провела жизнь в таких муках и огне, этот покой представлялся Суад великим даром. Она размышляла, что должна даже быть счастливой от этого: «Раз счастье с любовью невозможно настолько, насколько невозможны вместе и честь с любовью, то, конечно, стоит предпочесть покой и честь».

Когда-то желанием ее было увидеть возвращение прежней любви Сюрейи, но теперь, когда она прожила горький, но не похожий ни на что любовный опыт, в возвращении супруга Суад не находила той привлекательности, на которую некогда надеялась. Хотя Суад видела столько любви и преданности, сколько желала, все же она не находила Сюрейю привлекательным и влачила жизнь не по желанию, но принуждая себя. Она понимала, что иного выхода нет, что должно привыкнуть, и понимала, что привычка есть великая сила. Озираясь вокруг, размышляя, что каждый в жизни своей переносит множество ран, падений, бедствий и забывает о них благодаря привычке, она любила жизнь даже за это крохотное дозволение.

Вот величайшее благо, обретенное ею в жизни, столь великая милость, что искупает все зло, – это способность привыкать. Все начинают с терпения перед бедствиями своими и, привыкая терпеть, могут противиться. Глядя на ханым-эфенди и видя, с каким ангельским терпением та держится за свою жизнь, она находила в этом, в этой борьбе величие, и, раз уж счастье невозможно, ей казалось, что в стремлении к оному, в том, чтобы выглядеть счастливой, даже если таковою не являешься, есть прекрасное сопротивление, сила. Тогда Суад поняла, что в покорности есть если не чувство победы, то по крайней мере красота, а особенно покой. В то же время бунт против жизни лишает человека покоя, бросает не от бедствия к бедствию, но к ничтожеству, к подлости, валяет его в грязи. Внезапно Суад пришло на ум, что хотя зима разрушает и заставляет все гнить, но есть такие цветы и ростки, которые можно уберечь от ее жестокости стараниями и усилиями, сохранить их. Стало быть, и в сентябре жизни, вместо отчаяния и апатии, усилие может принести пользу. Это, правда, не могло быть тем же расцветом и раскрытием, что и весной, но не должно желать от жизни более, это время не было юностью, но все же было жизнью, особенно же жизнью спокойною и, по крайней мере, безмятежною. Что до тех, кто желает жить быстро и пламенно, наслаждаясь, – они не только не преуспевают в этом, но и уходят, скрытые, сокрытые. Суад же и сама желала попробовать жить такой жизнью, но потерпела поражение.

Однако же теперь она не считала более жизнь свою столь неизлечимой. Если отложить в сторону любовь, которую, как она была уверена, когда-нибудь забудет окончательно, хотя и с печалями и сожалениями, которые, конечно, время от времени случаются, то жизнь ее была вовсе не дурной, и она могла бы довольно быстро вновь стать прежнею Суад. Ибо Сюрейя, не будучи мужем ни столь отвратительным, как Фатин, ни столь тираническим, как бей-эфенди, мог быть направляем. Поэтому искать лучшего после стольких бедствий даже не приходило ей на ум.

Особенно если в пустой супружеской жизни явится малютка, что заменит все и, возможно, превзойдет… И при этой мысли она, счастливая всем сердцем, открыто смеясь, восклицала:

– О, если бы у меня был ребенок, как же я полюбила бы тогда жизнь, вот тогда я была бы счастлива!

Понимая, какие невообразимые преимущества есть в жизни молодой женщины от наличия ребенка, которому должно дать жизнь, вырастить и воспитать, Суад говорила: «Это я была виновата, недостаток мой был в том, что не было ребенка».

И не прошло и недели, как она питала уважение и любовь к своему положению, и даже среди этого видела, что те сожаления, те боли все менее и менее тревожат ее сердце, и верила, что однажды исцелится полностью.

22

Вечером Фатин был весьма весел. Эта последняя игра, что длилась три ночи в спорах, гневе, упрямстве и была окончательно отложена на этот вечер, завершилась грандиозной руганью со стороны бей-эфенди. Фишки полетели в одну сторону, кости – в другую. Фатин, подбирая их, причитал и заискивал:

– Ах, эфенди, ну что в том такого, вот завтра вы выиграете! Непременно выиграете! Дай Аллах вам долгих лет!

– И без того на этой неделе дела мои идут из рук вон плохо… Вставай! – недовольно сказал бей-эфенди и взглянул на ханым-эфенди. Фатин из-под очков своих всеми знаками указывал на него, хихикая украдкой, и в страхе, что награда за игру забудется и он не сможет разгневаться на это, обливался холодным потом. Игра эта велась за пару ботинок.

– Конечно, дело не в ботинках и прочем, дай Аллах вам долгих лет, но проигрывать, конечно, скверно! – подобострастно говорил Фатин, и в этот мучительный миг увидел, что бей-эфенди поднялся и вышел. Не выдержав более, Фатин с мольбою во взгляде вопросил: – Так я завтра зайду в лавку? Да, эфенди?

А услышав его ворчливое «Ладно!», когда бей-эфенди даже не обернулся, возрадовался безмерно. Фатин хотел позабавиться над Хаджер насчет завтрашней свадьбы, куда надлежало идти. Но Хаджер вот уже недели две вела себя крайне раздражительно, с чрезвычайно резкими манерами и речами. Поэтому он, едва вырвавшись из-под ее крепкой хватки, обратил дело в шутку и всех рассмешил. Затем Фатин метнул еще несколько «Дай Аллах вам долгих лет!» в сторону бей-эфенди, а потом, в изумлении глядя на дверь, внезапно воскликнул:

– Что же это?

Дверь отворилась, и вошел Неджиб. У всех вырвался возглас изумления, зазвучали фразы: «Что такое, откуда вы так? Машаллах!.. Вы бываете здесь? Мы думали, вы в разъездах!»

Неджиб смеялся, затем, извинившись несколькими словами, что пришел, уселся рядом с Фатином. Неджиб в этот вечер был весьма весел. Была половина девятого; он сказал, что пришел так, без причины, ибо вспомнил о них после обеда. Фатин, усмехаясь и подмигивая остальным, спросил:

– Как же, как же? Не верю ушам своим!.. Столькие жертвы с вашей стороны… Не может быть!.. Вам ли скучать, особенно когда в Бейоглу теперь театры, да еще и та новая труппа… Наш Фехим Бей не мог нарадоваться, рассказывая о ней.

Фатин вновь подмигнул. Неджиб пренебрежительно пожал плечами на эти слова. На мгновение он казался таким, будто ничто не имеет для него значения, будто он очень устал. Фатин считал это его выражение притворным. В действительности все