Сентябрь - Мехмет Рауф

что в глазах его ничего более не имело значения. Тем не менее иногда внутри у него бушевала буря. Тогда Неджиб полагал, будто теряет рассудок, и желал кричать во весь голос: «Но что же я сделал? Что сделал? Отчего?» Это были мгновения гнева и ненависти, когда он желал все объяснить.

И вот после ужина под каким-то предлогом, вырвавшись из их рук, он выбежал на улицу, пылая этим огнем. Неджиб стонал: «Ах, что же это, что! Нужно исцеление, лекарство…» Внезапно в голову ему пришла мысль, и он, кинувшись к стоявшей неподалеку коляске, скомандовал:

– Быстрее, в «Токатлыян»![38]

Ныне, пока экипаж стремительно летел по мостовой, Неджиб застыл, не ведая ничего, не в силах размышлять о подробностях и причинах своего поступка. Он был преисполнен горечи. Неджиб настолько привык ощущать ее, что считал ее естественным состоянием души.

«Токатлыян» в этот зимний вечерний час был почти пуст. В зале были лишь компании, запоздавшие с уходом, они все еще сидели за столами после ужина и были погружены в беседу. Неджиб уселся за один из столиков.

– Виски! – велел он кельнеру. Тот принес виски с содовой и налил его в большую стопку на два пальца.

– Лей, лей! – сказал Неджиб. Кельнер подлил еще, но опять услышал: – Лей, лей!

В изумлении кельнер подлил еще. Когда стопка наполнилась, Неджиб, указав на содовую, сказал:

– Убери это. – И одним глотком осушил половину виски. Спустя две минуты пламя из желудка разлилось по всем его венам и добралось до его рассудка.

Все еще та же горечь, та же беспричинная, подобно боли, время наступления которой неведомо, мука продолжалась, и среди охватившего его разум опьянения, когда глаза его затуманились и душа стонала от жажды огня, внезапно, услышав звуки оркестра, он воскликнул: «О!» – и в дымной, облачной голове его взволновалась горькая услада.

Теперь он припоминал все, видел всю историю своей любви вплоть до мельчайших и отдаленнейших подробностей, и, долго размышляя о них, страдая от низости и ничтожества этого исхода, испытывал муки от каждого счастливого момента их истории. Но более всего убивало его не столько это мучение, сколько то, что он сам был безвольным свидетелем того, как все угасло. Ему казалось, что крохотным жестом возможно было предотвратить такое поведение Суад, но он, не зная того, не смог этого совершить. Причины этой своей беспомощности, бессилия он не знал и не мог объяснить.

Тут оркестр заиграл фантазию из оперы «Бал-маскарад», которую они так любили, от которой вместе приходили в большой восторг. Когда музыка дошла до места «Я найду колдовскую траву», Неджиб, восхищенный этой прекрасной мелодией, столь горько и тоскливо напомнившую все их разрушенное счастье, простонал:

– Да, вырванный с корнем… Не с корнем, а вырванный из души, из самой жизни!

Горе, которое он желал утопить в виски, под воздействием музыки словно растворилось в дыму, в тумане, казалось, оно отдалилось и огонь его угас. Опьяняющий яд напитка до того уничтожал и извращал в нем чувство реальности, что Неджиб знаком указал кельнеру наполнить его стопку вновь.

Он оставался там до полуночи. Веки его отяжелели, словно от сна, тяжелые, туманные. Мускулы лица его подрагивали. Невольно он постоянно теребил усы, временами напевая про себя ту мелодию, приговаривая: «Ах, вырванный с корнем…»

21

На сей раз Неджиб не появлялся в особняке целую неделю. Суад сперва была тому рада, но постепенно начала ощущать тревогу и тоску, видя, что страдает как от его присутствия, так и от отсутствия, и восклицала:

– Ах, как же мучительна эта любовь, как сильно она ранит, как она зловеща!

Она любила его столь сильно и, любя, вкушала, казалось, так много счастья, что жизнь ее не могла не сокрушиться от такого потрясения. И более всего она ощущала желание кричать и метаться в руках судьбы, которая словно стремилась обратить в страдание даже малейшую возможность счастья.

Кто знает, останься они на Босфоре, любовь эта, быть может, не завершилась бы так, быть может, обернулась бы счастьем. Да и разве не было счастьем уже то, что они любили друг друга до крайности, до смерти, что в каждом взгляде, в каждом дыхании вновь утверждали готовность принести друг за друга в жертву мир, что они жили, зная, что любимы, что любят, что этим самым дарят друг другу счастье? Все это ныне было разрушено. Обратилось в горький, несчастный сон, не так ли?

И за призрачным трупом этой любви, что могла бы стать чем-то большим в ее жизни, но была разрушена зловещим случаем, Суад ощущала тоску, подобную ужасной боли тех, кто хоронит любимых. К бесконечной внутренней тоске, рожденной пустотой жизни, ныне прибавилась горечь упущенной великой возможности счастья и разрушенной жизни.

От всех этих долгих размышлений и печали лицо ее приобрело болезненный вид. Оно внезапно похудело, приобрело желтый, удручающий вид, и глубокая боль больших глаз ее придала всем чертам лица неизменное выражение скорби. Можно было сказать, что жизнь ее была отныне обречена на молчание и глубокие раздумья. Размолвка с Сюрейей все длилась. Они оба, не выказывая раскаяния, обменивались какими-то фразами только по необходимости. Реплики Хаджер она уже не удостаивала ответом. Иногда она соглашалась с немногими словами, временами произносимыми ханым-эфенди.

Заметив, что Неджиб не появляется четыре-пять дней подряд, Суад начала беспокоиться. Вероятность того, что он обиделся, превращала ее любопытство в тревогу, и она боялась, что обошлась с ним излишне сурово. Когда же он не пришел и через неделю, к ее размышлениям добавилась мысль: «Стало быть, он приходил не ради Хаджер!» – и тогда наступали мгновения, когда она не понимала, отчего была столь сурова с Неджибом.

Суад была столь подвластна своей ранимости, что в нетерпении, словно в огне, совершала иногда бессознательные поступки. Но теперь? Теперь, раз он более не приходил, это значило, что она оскорбила его, поступила несправедливо. Особенно усугубляли ее тревогу размышления о том, что он делает все эти дни так далеко от нее. Где же он живет и как существует? Она так долго была вовлечена в его жизнь, так глубоко проникла в нее, что теперь ощущала в себе пустоту и беспокойство. Среди этих дум, в редкие минуты, ей тоже хотелось ни о чем не мыслить, предаться мечтам, жить, как все, и не тревожиться понапрасну оттого, что все кончено. Но любопытство брало верх, увлекало ее мысли, и она размышляла лишь об этом.

Однажды вечером за столом, когда, вопреки ожиданиям, зашел разговор о