Сентябрь - Мехмет Рауф

И чем более она замечала его взгляд, исполненный, насколько возможно, горечи и упрека, тем больше, находя некое мстительное удовольствие в том, чтобы казаться равнодушной, она чувствовала, как охватывает ее усталость от всего и желание расплакаться. Она склоняла голову, размышляя, в чем же ее вина, за что наказана она этими муками. Суад чувствовала, что более не в силах вынести всего это, что она совершенно несчастна и не в силах преодолеть нападки со всех сторон. Тогда она мучилась от потребности излить Неджибу свои страдания: «Нет, я говорю тебе не приезжать, разве ты не видишь, как я несчастна и жалка?» Ей хотелось сказать: «Приезжай хотя бы не так часто! Ибо теперь все кончено».

Неужели вправду все кончилось? Следовало бы проявить осторожность, чтобы не привести все к окончательному завершению, но Неджиб вел себя столь беспечно, что это было невозможно. И в тот вечер, в комнате, где остались они вчетвером – Сюрейя, Хаджер, Неджиб и она, – видя, как Неджиб стал игрушкою в руках Хаджер, Суад разрывалась между нежностью и гневом, а когда пришло время ложиться спать, ощущала такую боль, словно избавлялась от пытки.

А между тем он приедет вновь сегодня или завтра, и это приобретало в глазах Суад такую важность и вызывало такую тревогу и волнение, что она испытывала жалость под его горькими взглядами, в которых читался вопрос: «Что я сделал, что ты стала такой холодной и равнодушной?» В особенности же взгляд, полный привязанности, который он, оторвавшись от Хаджер, внезапно устремлял на Суад, так воспламенял в ней жалость, что она готова была воскликнуть: «Ах, я не желаю ничего, кроме твоего счастья. Клянусь, не желаю ничего больше!.. Но ах, если бы только было возможно избавиться от этих мук!»

Да, отчего же не признаться? В этой невыносимой во всех отношениях жизни она смутно, подобно тем, кто лелеет несбыточные и далекие грезы, понимала, что единственным спасением от ее бедствий было бы все бросить и уйти, уехать, что обрести покой возможно лишь всецело принадлежать ему. Но вместе с тем она тут же, быть может, с отчаянием и печалью понимала, что это невозможно, что не осталось у нее иного прибежища, кроме смерти.

Эта мысль – все бросить и уехать, – сперва казавшаяся Суад безумием, по мере непрестанного размышления овладевала ею всецело, порою представляясь столь легким шагом, что она забывала о начале и трудностях на их пути и лишь предавалась мечтаниям о счастливой и безмятежной жизни. Но случались мгновения, когда Суад, страшась уже пройденного пути, находила, что не только осуществление, но и сама мысль о побеге подобна ужасной и горькой измене. Тогда она ощущала боль, словно в ней кровоточила глубокая рана.

Суад находила в себе силы принять ненависть всего света, пойти на то, чтобы запятнать имя и честь своей семьи, отца, презирая подобные условности сих лицемерных и порочных людей, остававшиеся лишь на словах. Но при всем том в этом предприятии было нечто неодолимое, нечто роковое.

Однако на самом деле она задумывалась об искренности и серьезности намерений Неджиба. Но у нее не было возможности удостовериться в них, и она твердила себе:

«Как же часто человек заблуждается в том, в чем, как ему кажется, он уверен!»

Да и любил ли ее Неджиб настолько сильно, чтобы пойти на такую большую жертву? И если даже теперь любит, то сохранится ли эта сила и любовь впоследствии? Ибо лучше умереть, нежели видеть его однажды опечаленным и раскаявшимся. И после всего, даже если бы это и свершилось, могли ли бы они вести жизнь мирную и спокойную, не будет ли отравлено их существование мыслями обо всех, кого оставили, особенно о том человеке, которого они так унизят и ранят? Когда оба они столь искренни и эмоциональны, что не могут удержаться от воспоминаний о прошлом, глядя друг на друга, возможна ли была бы такая жизнь? Еще месяц назад, в самом начале, когда не было совершено ничего непоправимого, разве не страдали они ради друг друга, ради подобных вещей?

Еще не достигнув этой степени, уже при первых помыслах Суад впадала в отчаяние. Особенно при виде Неджиба рядом с Хаджер она сомневалась в его серьезности, отчаяние ее лишь возрастало. Тогда разум ее под грузом всех этих тягот, смятенный, страдающий, терял силу сопротивления. Посреди всей безысходности, она везде, куда бы ни обращала взор, видела пропасть и восклицала:

– Ах, как скверно, в этом есть некий злой рок. Совершенно ничего невозможно предпринять!

Оставалось лишь от всего отречься и вновь погрузиться в прежнюю жизнь. Суад видела, что нужно попытаться все забыть, твердя: «То был сон, и он миновал…» С этого времени она должна была, как и все, влачить существование, готовясь к муке видеть свое мимолетное, длившееся всего несколько месяцев счастье внезапно и навеки угасшим. И когда она размышляла об этой горькой необходимости, в противовес мятежному сердцу ее звучал голос, далекий-далекий, твердивший, что это и есть самое разумное. Что-то весьма смутное, быстро исчезающее, быть может, порожденное невозможностью и отчаянием, принимаемое, чтобы обрести силы. Но Суад чувствовала: если бы появился Неджиб с печальными глазами, и пламенным голосом своим изрек: «Нет, Суад, ты не умрешь здесь такой! Я не могу без тебя жить, я увезу тебя. Ты поедешь, не правда ли? Мы вместе поедем, не так ли?» – она смогла бы забыть все, да, все! Были минуты, когда она столь безумствовала, столь ослабевала. Суад так жаждала его голоса, этого предложения, что, даже размышляя о будущем в такие мгновения, ее убеждала и успокаивала возможность умереть при первой же беде, но при этом всецело ему принадлежа.

Затем молодая женщина твердила: «Все сон, все безумие! Надо очнуться…» – и ей казалось, будто Неджиб никогда не любил ее столь сильно, чтобы пойти на такую жертву. И вот в одно из таких мгновений, утром, когда она, в отчаянии, изнывала, а Сюрейя только что ушел, она взяла газету для чтения, но взор ее сквозь решетку на окне устремился в пустоту. Вдруг она услышала, как за спиной отворилась дверь.

«Верно, это Хаджер», – подумала Суад, но, услышав голос Неджиба, вздрогнула.

– Машаллах! – вошел, воскликнув, он.

Сильное сердцебиение, вызванное огромным страхом, смешалось с волнением безрассудной радости. Увидев пред собою Неджиба с тем взором, полным глубокой нежности, что напоминал о счастливых временах, когда они жили лишь друг для друга, она ощутила, как все сомнения и обиды