Сентябрь - Мехмет Рауф

– Ну что вы, право? – Суад невольно усмехнулась. Та же, с крайне серьезным видом клялась:

– Все из-за денег, из-за денег…

Говоря это, Хаджер поминутно оглядывалась на улицу. Сидя на коленях в эркере, она, то облокачиваясь, то привставая, говорила с таким видом, будто сообщала нечто чрезвычайно важное. Спустя немного времени, взглянув на улицу, она промолвила:

– Вот если бы ты знала, на что он из-за денег способен… – Потом, рассмеявшись, прибавила: – Не знаю уж, говорить ли тебе? День и ночь он жалуется на безденежье, а сам копит, клянусь, копит! От меня прячет. Но я уверена, он их ни на что не тратит! На что ему столько денег? Бедная Перизад! Знаешь, до чего она доходит, когда она чистит и оттирает пятна на его одежде? «Ах, ханым-эфенди, ну и воротник! Тру, тру – а белым не становится!» Он до сих пор носит сорочки со времен, когда только сватался ко мне. И все твердит при этом: «Что поделаешь, какая в том беда? Это все от безденежья!» И так далее и тому подобное… Жалобам его нет конца. Временами я говорю: «Вот бы у нас был ребенок» – а у него глаза сразу так округляются от удивления, и он накидывается на меня: «Коли ты с ума сошла, ханым-эфенди, пусть с тебя эту порчу снимет кто-нибудь! У меня на это денег нет». Ребенок, ребенок… А между тем, если бы ты знала, сестрица, как мне хочется ребенка.

Суад слушала с печалью и волнением. Хаджер же, продолжая жаловаться, с некоторым стыдом пыталась объяснить собственное бессилие:

– Да он мне не оставляет никаких возможностей, что ж прикажешь делать?

Суад, находясь рядом с этой женщиной, тоскующей о ребенке и выглядящей несомненно искренней, вновь прониклась к ней сочувствием, разделяя ее чувства. Она готова была оправдать некоторые ее поступки, видя в ней слабое и беззащитное существо, зажатое в тиски трудностей. И вдруг, взглянув на ту материальную и духовную пропасть, что пролегла между этими супругами, она содрогнулась.

– С одной стороны, он так привязался к моему отцу, что уже ни на что больше не обращает внимания, – продолжала Хаджер. – Знаешь, придет день, и он со мной разведется, вышвырнет отсюда, а сам женится здесь снова, так, будто это он родной сын в этом доме.

Хаджер горько рассмеялась. Потому вдруг наклонилась к окну и взволнованно воскликнула:

– Ах, сестрица! Беги, беги смотреть на красавца Тахира!

Суад, повинуясь этому страстному зову, взглянула: то был молодой детина-лакей, подходивший с тюком к воротам особняка напротив. Тогда Хаджер весело принялась рассказывать, как все дамы им восхищаются и величают его «красавцем лакеем», прибавляя:

– Особенно жена полковника… Говорят, она без ума от его глаз.

– Какая жена? Почему? – в недоумении спросила Суад.

Тогда Хаджер принялась перечислять: то были самые что ни на есть знатные дамы, у некоторых из коих имелись к тому же молодые и привлекательные мужья. И чем более изумлялась Суад, тем с большим торжеством, смеясь, повествовала Хаджер, смотря на Суад с таким любопытством и важностью, описывая все с такими ужимками, что становилось ясно: она и сама придерживается того же мнения. Впрочем, вид у нее был несколько более сдержанный:

– Но надо сказать, он и впрямь недурен! Ей-богу! Особенно глаза… Надень на него господское платье – будет вылитый бей!

Пока та смеялась, Суад застыла в молчании. Потому как если для нее мужская красота была возможна лишь в утонченности и благородстве, то она размышляла, как же все эти дамы стали такими, как могли мыслить столь низко. Меж тем Хаджер приговаривала:

– Ну, дорогая, те самые офицеры и господа, при виде которых ты здесь чуть в обморок не падаешь…

В ответ на эти слова Суад страстно хотелось возразить: «Нет, я не ведаю ни о каких офицерах и господах, при виде которых я бы падала в обморок».

Ах, как же хорошо она понимала и как ясно все видела! Она видела, что даже будь у Хаджер иной муж или же будь он получше, она все равно бы увлекалась этим вздором, ибо душа ее была низменна и порочна. И Суад, представляя себе тех дам, их мелкие признания и беседы в тесном кругу, чувствовала лишь омерзение.

Все это произвело на нее странное впечатление, от которого она долго не могла избавиться. Суад и прежде знала, что Хаджер обладает свойствами, которые ей самой были совершенно чужды, но такое глубокое различие поражало ее. Она не ожидала такой пропасти между ними. Однако же ханым-эфенди являла для нее иной урок. Размышляя о том, что о той не было сказано ни единого дурного слова и не ходило никаких слухов, Суад заключала: «Нет, все эти пороки проистекают не от дурных мужей, но от самих женщин. Добродетельная женщина, даже при дурном муже, под ударами неотвратимой судьбы была бы сокрушена, но не опорочена».

Что до любви, то Суад не могла понять, как можно полюбить мужчину, лишь увидев его мельком на улице. Это казалось ей любовью ради самой любви. Любовь, думала молодая женщина, должна прийти неведомо, овладеть тобою, и лишь затем стать осознанной. По-иному же… вот, к примеру, любовь Хаджер или таких, как Хаджер… Прожить целую вечность в эркере, чтобы сыскать кого-то, – чтобы полюбить и быть той, кого полюбят, – просто любого встречного, будь он хорош или дурен, и затеять игру в любовь… Это и есть их любовь…

Любовь должна быть подобна недугу, что накатывает внезапно, покоряет и терзает тебя, и лишь тогда познается и постигается во всей своей полноте. Кто знает, скольких приметила Хаджер из своего окна? То есть, будь то возможным, она бы полюбила. Но это было невозможно, и она проживала свою жизнь в неведении о многих вещах, у нее было лишь страстное влечение, любовь, как мечта, о которой грезят, которую ждут с таким с любопытством.

Таким образом, для Хаджер первая же возможность обернулась бы падением. Словно бы и не было у нее души, словно бы не было у нее мыслей, что могли бы ее удержать. Для женщины, которая столь традиционно любит и столь высоко ценит мужчину, лишь мельком ею увиденного, одно лишь приближение к нему могло бы стать всему концом. Тогда-то Суад и поняла, отчего Хаджер так страстно расположена к Неджибу.

Но кого же именно она любила? Понять это было невозможно,