Сентябрь - Мехмет Рауф

– Неужели ты все никак не простишь меня, Суад? Как же ты злопамятна!

Сюрейя хотел взять ее за руки. Суад была в этот момент так несчастна и так сокрушена своим бессилием, что, увидя его, обращающегося к ней сердечным голосом, напоминающим прежние годы, ощутила, как глаза ее наполняются слезами. Стыдясь показать их, Суад не находила себе места. В то же время в поисках убежища и помощи она укрылась в его объятиях, желая рыдать, преисполненная глубокой печалью.

– Ах, сколько же, сколько всего я вынесла!

И среди его просьб, поцелуев, тихих воззваний, ощущая великое утешение, смешанное с горечью страданий, с потребностью пожаловаться на жизнь и на столь унизительное падение своего счастья, Суад долго, горько, но с благодарностью плакала.

Она воспринимала это не просто как объятия мужа, но как лоно участия, где можно выплакать и утешить всякую печаль. Среди всех слез она до того забыла, что это был Сюрейя, что, вспомнив, чьи это слова утешения, она вздрогнула и, желая оттолкнуть его, воскликнула:

– Ах, если бы ты знал, что ты со мной сделал!

Но как раз Сюрейя также заговорил о том и, извиняясь, твердил:

– Что поделать, дорогая моя Суад, я поддался гневу. Не смог совладать с собой. Но и ты признай, ты тоже в ту ночь была чрезмерно нервна… Не поступи ты так, кто ведает…

Кто ведает, быть может, они остались бы там, на ялы, не так ли? Но останься они там, разве не стала бы она для Неджиба лишь пищей для утех и обольщений? То, что даже он ныне признавал несправедливостью, разве не было и вправду несправедливостью, а чем-то вроде невидимой защиты? Сюрейя защитил и дружбу свою, и честь супруги, то есть их счастье, и уберег ее от падения в пропасть, а она унизила его, обвинила, разве не так?

Теперь Суад ощущала потребность благодарить его, благодарить со слезами, прильнуть к нему еще теснее, прошептать:

– Нет, нет, это я виновата!.. Ты же так хорош, так хорош, Сюрейя!.. Ты прости меня! Ах, если бы ты знал, как я оскорбляла тебя, как несправедлива была к тебе! О, укрой меня, защити… Оберегай меня!

И в этом прибежище Суад обретала умиротворение, утешение и силу. Слезы, струившиеся из ее глаз, несколько утешили ее, слова его придали ей силы. И, стало быть, все еще могла она обрести в Сюрейе любовь и участие, искренность и надежность. Так значит, она любила его, стало быть, могла любить его?

Суад видела, что надлежит не просто любить мужа, но умолять о прощении за нанесенные ему оскорбления. Ибо, без сомнения, она поступила с ним несправедливо, не только оскорбляя его, но и считая его несправедливым, тогда как он, всегда защищая ее, разгневался за то, что не стал орудием в грехе, который она желала совершить, и особенно в этом гневе, также поступая несправедливо, она немедленно впала в отчаяние и обвиняла его, и даже из этого не извлекла полезного урока, не преминула дать полную волю желаниям своим и сделала все, чтобы всецело им покориться. О, какой же ничтожной, слабой, способной на предательство находила она себя сейчас, как же сокрушалась в собственной подлости!

Теперь они говорили мало, прерываемые временными рыданиями, в глубокой тишине и довольстве, и она ощущала великое облегчение от того, что находилась рядом с ним, исполненная благодарности. Но когда Сюрейя вдруг, по случаю одного разговора, упомянул имя Неджиба, все тело ее вспыхнуло, словно огнем. Ибо рана эта была еще так глубока, что не могла зажить так быстро, и она увидела, как внезапно исчезли то умиротворение и покой, уступив место страданию еще более горькому и невыносимому. Суад даже увидела, что это душевное состояние вовсе и не исчезало.

Сюрейя об этом не знал. Усмехаясь, он сообщал ей сведения о Неджибе, и, упрекая, что тот не видится с ними, но они получают о нем вести, рассказывал, как Неджиб, не переставая, твердил: «Друг мой, я и сам дивлюсь, но ни к одной женщине не был я столь пламенно привязан. Если бы ты увидел, что это за женщина! Это не женщина, а что-то совсем иное!» Сюрейя сказал даже, что тот пригласил его однажды вечером на ужин.

И Суад, с разрушением своих возвышенных грез о любви, того чертога своего счастья, ощущала, как горит от горьких, мучительных слез. Она почувствовала, что никогда вовсе не исцелится от этой раны, что будет гореть этим огнем до самой смерти, особенно же, когда в памяти, удаляясь, остаются лишь опьяняющие и дурманящие, как невыносимый обморок, мгновения той любви и счастья, когда они жили ради друг друга, были готовы с благодарностью умереть, и, любя и будучи любимы, ощущали, будто овладевают мирами, и душа и жизнь становились необъятными. Суад вновь, будто бы на миг, увидела это с глубокою болью. Сначала, придя в исступление от опьяняющих поцелуев любви, она признала, что жизнь не стоит никаких комплиментов благосклонности, и вновь сердце ее горело от того, что любовь эта, так пленившая и очаровавшая ее столькими чаяниями и надеждами, завершилась таким унижением и оскорблением. Но ожидать его раскаяния, возвращения, и видеть, что он, не выдержав и двухдневного испытания, волочится за какими-то француженками, забывая все, доходя до того, чтобы стать притчею во языцех, пьяным и легкомысленным, – все это сокрушило ее, нанесло рану глубокой обиды, и она вновь, насильно, изгнала те грезы из своего сознания и на этот раз в порыве сильного волнения прильнула к шее Сюрейи.

Теперь она понимала, что надлежит окончательно похоронить ту ее любовь, что необходимо принести все эти грезы в жертву не раздумывая. Отныне Суад видела в этой несчастной любви, которая существовала только в ее мечтах, лишь мучение, бедствие и тоску. В тысячный раз повторяла она, что любовь эта есть невыносимое бедствие, лишь ужасное наказание. Она не видела от нее ничего, кроме страданий и мук, даже в самые счастливые времена эта любовь жгла ее тысячей огней, разрушала ее покой, убивала ее. Сперва они оба горели угрызениями совести без всякой причины, затем возникли разлука и ревность, затем пришли унижение и измена. И даже размышляя так, Суад вспоминала: «Но те мгновения, те часы наслаждения и счастья, что опьяняли и лишали чувств после стольких часов пытки, стоили столетий мук!»

Но что бы там ни было, отныне для нее не будет никого, кроме Сюрейи. Если она не может быть счастлива с мужем страстною любовью, то, по крайней