Сентябрь - Мехмет Рауф

И тут они услышали, как ханым-эфенди промолвила:

– Ладно, ну вот теперь он плачет, словно дитя!

Снаружи ночь стенала порывами ветра, и слышные сквозь эти стенания рыдания Неджиба сокрушали молодую женщину. Он рыдал, и было совершенно невозможно понять, о чем он причитает, его вопли были невыносимы для Суад.

– Ой, смотри, что же мама натворила! – сказала Хаджер. Временами они слышали, как Неджиб все повторял:

– Если бы вы знали…

А затем, сквозь слова ханым-эфенди, успокаивавшей его, были слышны его мольбы:

– Ах! Простите, простите…

Хаджер уже стояла в комнате. Она кусала большой палец, как делала в моменты раздумий. Хаджер приоткрыла дверь чуть шире, и они могли теперь различать слова Неджиба яснее.

– Я умираю, что мне делать? – стенал он и жаловался ханым-эфенди: – Что поделать, лишь так я могу забыть. Что же еще мне делать? Как мне проводить время? Если я останусь один, сойду с ума!

Хаджер и Суад услышали, как пожилая женщина, словно сердясь, промолвила:

– Что за речи, дорогой мой! Возьмись немного за ум… Что это такое, брось ты наконец гоняться за этими грязными женщинами!

– Ложь! – твердил Неджиб, затем клялся: – Все ради нее, клянусь! Клянусь, все ради нее, чтобы бежать от одиночества.

Тогда ханым-эфенди сказала:

– Ну, будет тебе! Приезжай тогда сюда!

При этих словах Неджиб умолк, а ханым-эфенди вновь сказала:

– Смотри, ну вот ты опять плачешь!

И тут Суад не выдержала. Ошеломленная, задыхаясь, в слезах, она бросилась бежать в темный угол и там разрыдалась… Она плакала, потому что все поняла, увидела свою жизнь во всей ее истине, стонала от боли совершенных ошибок, которые было уже не исправить. Теперь она видела, что Неджиб приходил сюда только ради нее, и, не в силах прийти, выглядел таким жалким и брошенным. И, видя, что именно она была причиной всего этого, она хотела закричать от бессилия и отчаяния.

Суад была уверена, что дело обстоит именно так, и не желала более размышлять о подробностях, упорствовала в этих мыслях, которые пришли сперва как предположение.

– Несомненно, несомненно все так!.. И все это по моей, моей вине, не так ли?

Ах, как же ей хотелось броситься к его ногам, обнять его руки, моля о прощении, ах, как же ей хотелось рыдать! Суад ощущала потребность бежать к нему, сказать: «Нет, мы ошиблись, я ошиблась, ах, несчастный, прости меня!.. Я все еще люблю, прости же меня!»

Молодая женщина страдала, стонала от желания рассказать ему, что все еще любит его. Под тяжестью этой несправедливости, этой жестокости, ей совершенной, она была столь подавлена, находила себя настолько недостойной, что желала принести жизнь свою в жертву, чтобы вымолить прощение, отдать ему жизнь со словами:

– Возьми меня, я твоя, делай со мною что хочешь!

Но бессилие и невозможность сделать это злили ее, и она, с горькой печалью, ради его прощения готова была пасть перед желанием принести в жертву свою жизнь, весь мир и даже Сюрейю.

Она вошла в свою комнату потрясенная, перевернутая ураганом обиды, и, увидев, что Сюрейя уже спит, тихо отступила и легла, до самого утра слыша, как в комнате наверху кашлял, словно задыхаясь, Неджиб, и среди тысячи сомнений мысли и грезы ее метались в кошмарах и огне. Наутро, в туманное и грязное зимнее утро, когда в дверь постучали и разбудили ее, она поняла, что лишь недавно заснула. Но голова ее была так тяжела, что Суад не могла открыть глаза. Ее желала видеть ханым-эфенди. Когда она поспешно пришла в ее комнату, та с улыбкой сказала:

– Что за сон, милая, уже девять часов. – А затем объявила, что, так как Неджиб нездоров, они послали за доктором. Однако сами они дали слово, что поедут на свадьбу, поэтому ханым-эфенди наказала Суад, когда приедет доктор, подняться к Неджибу и проследить за ним. Они же уедут, но скоро вернутся. Ханым-эфенди жаловалась и сердилась на то, что вынуждена ехать. Суад была совершенно ошеломлена и напугана этой внезапной новостью, поэтому спросила, что с Неджибом. Пожилая женщина успокоила ее, сказав:

– Всего лишь жар. Но кто знает, быть может, ему плохо. Но именно поэтому я и послала за доктором, я беспокоюсь.

Выйдя оттуда, Суад немедленно пожелала пойти в комнату Неджиба и сказать ему:

«Нет, Неджиб, если с тобой что-то случится, клянусь, я тоже умру!»

Но она чувствовала, что не сможет, что она не в силах войти в его комнату. Настолько не в силах, что, хоть несколько раз намеревалась и даже дошла до двери, тем не менее не смогла войти внутрь. Она страшилась, что, спросив: «Как вы?», увидит его сокрушенным, упадет и заплачет.

Было уже десять часов. Сюрейя, прежде чем отправиться в контору, зашел к Неджибу в комнату, чтобы ненадолго повидать его, но, найдя его спящим, не стал будить. Тогда и началось мучительное ожидание доктора. Сквозь стонущий зимний утренний ветер слышались пароходные гудки, временами голоса торговцев. Но доктор все не приходил. Неджиб мог уже проснуться, ему могло что-то потребоваться, и для этого надлежало пойти в его комнату, но, понимая, что не смеет, Суад в конце концов отправила служанку. Взяв в руки шитье, занятая им, она с тысячей мыслей, навалившихся на нее в одно мгновение, поверженная и расстроенная, ждала с лихорадочным нетерпением.

Суад с горькой усмешкой со стороны взглянула на свою тревогу, заботы и муки, что изнуряли и сокрушали ее, и даже на вчерашнюю уверенность в том, что все забыла. Она ясно видела, что тогда лишь обманывала себя, перевязывала рану своего самолюбия и, не будучи в состоянии сделать больше, вынужденно, по доброй воле примирилась со своей жизнью. Но разве забыть его – не значило забыть время самой искренней радости в ее жизни, не значило бы не жить вовсе, не вспоминать с болью о самых счастливых своих днях? Но как же это могло быть счастьем? Да и не только забыть: она видела, как сердце ее пылало в мучительной потребности посвятить ему свою жизнь, принести себя в жертву, видела, как душа ее устремлялась к нему с неодолимой тоской.

Но что же станет с Сюрейей? Она была сокрушена не от страха перед мужем, но оттого, что не могла видеть его одиноким и несчастным. После того как она видела, что все ее решения после неожиданного удара ни к чему не приводили, она более не верила своим решениям, даже не могла решать, терялась, не зная, какою мыслью устроить жизнь свою, и винила себя: «Это все