Сентябрь - Мехмет Рауф

Но, размышляя, она видела, что нерешительность была не в ней, но в самой ее жизни, что она была лишь игрушкой, неудержимо уносимой бурным потоком жизни, и признавала, что и отныне она всегда, всегда будет так нерешительна, будет игрушкой.

Услышав, как отворилась дверь, Суад обернулась, думая, что пришли сообщить о приезде доктора, но, увидев, что вошел одетый Неджиб, она в изумлении поднялась с места. Он тоже, удивившись, что застал ее одну, остановился на пороге. Он был бледен как полотно, глаза его смотрели устало, в них совсем не было былого блеска.

– Никого нет? Я хотел увидеть ханым-эфенди! – спросил он.

Суад хотела было сказать: «Нет, но…» – но, видя, что он, казалось, не желает садиться и ни за что не сядет, договорила. Рассказывая, что ханым-эфенди уехала на свадьбу, она заметила, что он с трудом стоит на ногах, и в конце концов с горечью промолвила:

– Однако за доктором послали…

Неджиб изумленно, тихим голосом спросил:

– Доктор? Зачем он? В доме кто-то болен?

Казалось, ему и правда было любопытно. И Суад, с еще большей горечью от равнодушного и насмешливого тона, от этой чуждой, холодной манеры, сказала:

– Нет, для вас. Мне сказали, что вы больны!

Неджиб, уже собираясь уйти, лишь проворчал:

– Должно быть, это недоразумение. Напротив, со мной все в порядке!

Суад захотелось плакать:

– Как же нет! Ведь ваш цвет лица, ваши глаза явно показывают, что вы больны, вы всю ночь кашляли, взгляните только на эту погоду!

Она горела желанием высказаться, однако в нем была столь зловещая холодность, что Суад впала в отчаяние от невозможности заставить его почувствовать ее сердечную боль.

«Нет, прошлою ночью я ошиблась… Он не любит, не любит!..» – вновь, будто бы поверженная, она опустилась на место. Убежденная, что никакими мольбами она не удержит его здесь, с глазами, полными слез, с дрожащими руками, Суад вновь склонилась над шитьем. Неужели она отпустит его вот так? Она видела, что, если отпустит его без единого слова, все окончательно кончится, разрушится, и горела желанием все ему рассказать, умолять о прощении, а особенно спасти его. Но, как всегда, когда в душе ее бушевали ураганы и бури, она лишь дрожала, челюсти ее смыкались, она видела, что не сможет вымолвить ни слова, что он вновь уйдет мрачный и гневный.

Неджиб уже выходил с твердым намерением не говорить ничего, когда внезапно, словно захлебнувшись накатившим облаком гнева, обернулся:

– А если бы я и вправду заболел, что ж из того? Неужели вы полагаете, что жизнь эта есть нечто, заслуживающее столь великого внимания?

Он долго смотрел на Суад, молча занятую шитьем, и резким, злобным, горьким голосом изрек:

– Напротив! Я столь пресытился ею, столь пресытился, что жду не дождусь, когда она прекратится, пусть даже на миг раньше срока!.. Да, я так сильно ей пресытился…

«Отчего же, что случилось?» – хотела было спросить Суад, но не могла ничего выговорить. Она задыхалась. Готовая разрыдаться, она лишь горько посмотрела на него и простонала:

– Неджиб…

И, почувствовав, как слезы готовы хлынуть из глаз, вновь вперила взгляд в шитье.

В этом возгласе молодой женщины была такая глубокая скорбь, что Неджиб содрогнулся. Тогда он, огорченный, опечаленный, с горечью пожаловался:

– Да, Неджиб!.. Но знаете ли вы, сколько неправды в этой вашей жалобе… И если и есть кто-то, кому надлежит жаловаться, кричать, так это не вы, а я… Именно я должен кричать: «Ах, Суад!» Но я должен сказать не просто «О, Суад!», а «Ты убила меня, Суад, ты убила меня!». Ибо ты и вправду убила меня, Суад!.. Если бы ты знала, как я верил тебе, какой великой силой, какой жизнью была ты для меня…

Суад, казалось, задыхалась от рыданий, совершенно потрясенная огнем и слезами в голосе Неджиба. Она взглянула на него со словами:

– Но я клянусь, что…

Неджиб горько усмехнулся.

– О, ваши клятвы! – прервал он Суад. – Куча сказок!.. Все это мне известно… Вы будете жаловаться, что здесь не так свободно и спокойно, как на Босфоре, не так ли? Но разве я многого от вас требовал? Неделями я пресмыкался как пес, ради одного вашего взгляда, а вы жалели для меня даже улыбку, просто взгляд… Вот и все ваши клятвы!.. Было ли у вас сомнение в моем почтении и готовности на все? Увидели ли вы недостаток в моей преданности? Нет, не так ли? Одним словом, одним знаком убедите меня, скажите мне лишь: «Я все еще люблю, но боюсь…» – и я горел бы в огне месяцами ради вас, ждал бы в надежде и ожидании счастья.

Неджиб теперь говорил уже без дикой злобы, но с печалью и сожалением. Он стоял у печи и, глядя на то, как Суад все еще занята шитьем, продолжил дрожащим голосом:

– Однако вы совсем, совсем ничего не сделали!.. Одного вашего взгляда мне хватило бы на месяц, одна ваша улыбка дала бы силы жить без вас днями, но вы пожалели их и прогнали меня… Скажите, в чем была моя вина, что я вам сделал?

Он умолк, словно ожидая ответа, и, видя, что она все еще не отвечает, простонал:

– Ах, как только подумаю, как вы прогнали меня, как бежали от меня…

Неджиб вздохнул. Затем вновь печально, но с отчетливым гневом в голосе промолвил:

– И теперь вы жалеете меня, после того как убили, теперь вам жаль, да? Но я более не желаю, ничего не желаю от вас… Ибо я пресытился всем, жду, чтобы все поскорее кончилось, и я освободился бы. Понимаете, я хочу освободиться!

Суад, понимая, как ошиблась насчет Хаджер, страстно хотела, чтобы Неджиб простил ее. Он же, понимая, что огорчил ее, с еще большей тоской, словно говоря сам с собою, тихим голосом сказал:

– А ведь какие у меня были мечты! Какие прекрасные мечты были у меня. Я думал, что мы уедем, я верил, что вы поедете со мной… Какая безумная, смешная фантазия, не так ли? – Он горько усмехнулся. – Я не могу предложить вам жизнь во дворце. Но я думал, что все неважно, если люди любят друг друга… Я думал, любовь заставит обо всем позабыть… Я верил, что вы вправду любите меня!

Вдруг он увидел, как слезы катятся из глаз Суад на шитье, над которым она склонилась. С безмерной радостью он воскликнул:

– Ах, вы плачете! Значит, вы любите, значит, все еще любите? Все то было ложью, не так ли? Ах, если бы я