Сентябрь - Мехмет Рауф

Но мало-помалу это становилось состоянием души. Особенно Неджиба смущала неопределенность и невыразимость их положения. Он находил его весьма смутным, неискренним, лживым. Если прежде они могли оправдываться хотя бы добрыми намерениями – теперь он уже не мог отрицать, что все это было малодушно и лицемерно. Кого же они обманывали таким образом? Как ни приукрашай, он видел, что их действия все же подлые, что оба хотели их скрыть, что их поступок по-прежнему вызывал жалкие содрогания, а затем – взаимный стыд и подавленность, краску, бледность, учащенное сердцебиение, – и видел в этом, помимо преступления, еще и бессилие, притом ненужное, безобразное бессилие.

Этим фарсом они не могли обмануть никого, кроме себя. Потому что другие, видимо, уже и раньше догадывались, в то время как они сами жаждали умереть на губах друг друга. Даже их потупленные взгляды не могли этого скрыть.

Однажды Суад подняла голову, невольно приблизившись к самому его уху и оказавшись напротив трепещущих губ Неджиба, его помутневших глаз, жутко побледнела. В таком положении у них не было даже возможности ухватиться за последнее оставшееся им средство спасения – за искренность, чтобы быть в состоянии сказать: «Да, мы любим и волей-неволей становимся пленниками своей любви!»

Потом Неджиб с любопытством думал: «Неужели и Суад страдает?» Но не видя тому признаков, он, хотя и склонялся к мысли, что она скрывает свои чувства, чтобы не предаваться боли, порой доходил до того, что винил ее.

Однажды он понял, что ошибался. Как-то раз он к слову сказал что-то о своей любви, печально повествуя о тоске и лишениях. Среди прочего упоминание одного лишь имени Сюрейи заставило обоих содрогнуться. Романтика сменилась раскаянием. Он услышал, как Суад, не в силах поднять глаз, после тяжкого молчания горько промолвила:

– Мы поступаем дурно. Дурно, дурно…

Так значит, и она страдала? Значит, оба они понимали, что творят зло, оба в какой-то мере презирали друг друга в едва заметной степени, но затем вновь страстно тянулись друг к другу, вновь собирались вернуться друг к другу… В те секунды, когда они чувствовали, как между ними разверзаются эти ужасные пропасти, когда они становились почти противны себе и друг другу, они испытывали крайнюю муку. Суад, видя, как он по-прежнему общается с Сюрейей с той же простотой и искренностью, по-дружески, сжималась внутренне и, боясь найти его дурным, думала:

«Как он еще может с ним видеться? Хоть бы не виделся, а бежал!..» – и порой желала, чтобы Неджиб уехал, немедленно уехал.

Она была недовольна и, испытывая необходимость признаться себе в том, что вина лежит больше на ней самой, Суад, недовольная в первую очередь собой, чувствовала себя подавленной. Тогда ей хотелось упасть на грудь Сюрейи и, рыдая, выкрикнуть:

«Взгляни на меня, ради Аллаха, выслушай! Пусть он не приходит, больше не приходит, я не хочу, чтобы он приезжал!»

Ах, если бы Неджиб это понял и перестал к ним приезжать, если бы, видя, что это убивает ее, пожалел бы и из жалости не приезжал… Но Неджиб ничего не понимал и продолжал приезжать. И чем чаще он к ним приходил, тем четче Суад, подобно всем женщинам, впервые полюбившим по-настоящему, видела, что с каждым днем сердечная привязанность ее к нему растет и становится все сильнее, и чувствовала потребность благодарить судьбу за то, что любит его.

Неджиб же перед глубокими и печальными взорами Суад в мгновения, когда он ее боготворил, и в минуты, когда тосковал по ней, трепетал от страха увидеть в ее глазах отблески презрения и изнывал, думая: «Она может разлюбить, я ей противен, как же ничтожен я в ее глазах!»

Но был ли он прав? Если положение их и впрямь дурно, разве лишь он один виновен? Видя, как долго и как сильно она любила Сюрейю, он удивлялся: «Значит, она и не любила, потому как, если бы любила, не полюбила бы меня, просто не смогла бы». Он изумлялся, как Суад могла скрывать это, как могла притворяться, что так его любит, и ворчал: «Вечная Далила, способная на любое предательство!» Как же тогда доверять? Если не верить и ей, то на что опереться?

«Но они живут предательством!» – склонял он голову в изумлении.

Неджиба угнетало и превращало некогда простую тревогу в определенную муку нечто иное – страх, что размышления мало-помалу могут отравить всю его любовь, всю его жизнь. Ах, если даже любовь, столь чистая и светлая любовь, сама себя уничтожает, – что тогда делать в жизни, за что еще хвататься, чтобы жить? Если даже любовь, способная дарить человеку те волнения, тот возвышающий огонь, та красота вот так сама готовит себе погибель, зачем тогда жить?

Тогда он подумал: «Жить так невозможно, вот что!» Ему захотелось вновь повторить, что любовь и честь несовместимы, что истинная вина – в рабстве у общественных уз, в том, что он, проявляя щепетильность, травит свою жизнь. Но вот он не мог этого сделать, ибо видел, что в тот день, когда губы его коснутся ее губ, он падет так низко, что в ее глазах ничто не будет иметь ни важности, ни ценности. Ему казалось предательством даже прикоснуться к этой женщине, что столь долго сидела рядом с ним молча и степенно, – не то чтобы намеренно, решительно завладеть ею.

«Истинное зло в том, что душа и желает, и не может вынести этого желания!» – решил он.

У людей есть состояние, когда они пресыщаются или чувствуют отвращение к тому, что необходимо для жизни и счастья, – и вот именно в этом он находил безысходность своей жизни.

«И жить могу лишь с нею, но и жить с ней не могу! Это и есть наказание! Я словно травлюсь своей же пищей!» – впадал в отчаяние Неджиб. Но затем, когда Суад глубоким тоскливым взором освобождала его от материальных забот, он забывал все, кроме нее, и тогда, словно желая отомстить за печально проведенные часы, любил Суад, желал любить ее, и, видя, как все тучи рассеиваются и уходят, успокаивался.

Однажды Сюрейя уехал в Стамбул. По возвращении он застал их одних, и Неджиб, быть может, под влиянием своих мук, предположил, что Сюрейя обиделся, что-то заподозрив. Неджиб и прежде много мучился, предполагая, что Сюрейя, застав его с Суад, может заподозрить неладное, – и теперь, увидев признак этого, ощутил в себе сильное унижение. Ему казалось столь трудным, столь невыносимым бояться Сюрейю, видеть в его глазах