Сентябрь - Мехмет Рауф

главное; он видел ясно, что ничто не заставит его думать о Суад так, как прежде, – ни ее жертва честью ради него, ни сила и могущество ее любви, ничто… Когда узы чести не удержали его самого от такого поступка, и он находил себе оправдание, – он не смог бы простить ей, что она при тех же обстоятельствах пожертвовала честью ради любви, он возложил бы на нее наказание за собственное преступление… Почему? В чем ее вина? Неужели все это несчастье – потому, что она слишком любила его, потому что принесла все в жертву любви?

«Ах, женщины, женщины, если бы вы только знали, какие уродливые, коварные, чуждые чувства таятся в сердцах мужчин, в то время как вы, тоскуя лишь по своей любви, по величию своей жертвенности, поддавшись чувствам, живете счастливо», – думал Неджиб.

И у Суад был такой растерянный вид, словно она поняла это, словно знала, к какой печали и низости ее влекут, и словно звала на помощь, – взгляд, полный безмолвного, но глубокого упрека, рожденного знанием всего и готовностью к самопожертвованию, – что разбивало его сердце. Неджиб так погрузился в эти мысли и чувства, так отдался им, что ничто – ни возвращение Сюрейи, ни произносимые вокруг слова – не могло прервать течение этих дум и чувств, а, возможно, лишь усиливало их.

Казалось, все существо Суад покрыла маска из слез, облако безнадежности; хотя малейшим словом, бессмысленнейшим взглядом она показывала, как всецело принадлежит Неджибу, ему одному, словно упоенная самоотдачей, – он замечал, как при одной возможности остаться одной на глаза ее ложится тень черной тревоги, и понимал, что в ней продолжается самая мучительная сцена драмы, что любовь достигла пламенной поры, когда необходимо принять окончательное решение, и что, хотя он и не знает, что делать, продолжать так невозможно. Он сознавал, что она бьется в последние мгновения муки и боли, борясь с необходимостью принести себя в жертву; он понимал это так ясно, что сердце его ныло от всей боли этой драмы, и он твердил про себя: «Ах, бедная, бедная Суад!»

И это он погубит ее, женщину, которую считал вручившей ему свою душу с такой самоотверженностью, лишь ему одному, женщину, чьей душевной чистотой он был пленен, – эту достойную уважения женщину он опозорит, отдаст на поругание, убьет, не так ли? Но зачем? Чтобы в конце концов, придя к разочарованию и раскаянию, к низости и унижению, погубить всю эту свою любовь, ее возвышенную красоту, ее неповторимое изящество, принести ее в жертву, чтобы презирать ту, которую любил, – так, что ли?

Тогда ему пришла на ум мысль, которой он увлекся. После того, как он любил многих за их тела и за это без исключения получал от всех лишь новые раны, – теперь ему захотелось полюбить одну, несомненно, самую достойную, лишь за душу и романтику, – теперь он пожелал воздать должное той честности и чистоте, которым он некогда столь поклонялся. И он изумился, внезапно ощутив в себе силы совершить это. После того, как Неджиб завладел душой Суад так безраздельно и единолично, все прочее казалось ему низменным, а уж тем более – подлым и безобразным.

Сие представлялось ему наградой столь же возвышенной, как и любимая женщина, достойной. Это было желание, сложенное из многих чувств, и он черпал силы в стремлении угодить им всем сразу. Это была не только любовь и жалость. То была благодарность, обожание, поэзия, страх, раскаяние, честь – все это и, наконец, еще добродетель… Да, добродетель, о которой он слышал от родителей, от старших, читал в книгах, добродетель, представленная как основа и цель всех человеческих законов, – приходила в последнюю очередь, и он пожимал плечами: «Добродетель… Должно быть, это такая птица, о которой все говорят, но которую никто не встречал!»

Увлекшись этой мыслью с первого порыва, он принялся ее приукрашивать: он видел в этом некий род брака, брака душ. Он сможет стать к ней гораздо ближе, чем Сюрейя, этот брак будет бессмертнее, возвышеннее, поэтичнее их брака; это будет связь, которую никакая земная скверна не посмеет очернить. Вместо того чтобы быть уязвленным теми страхами, что заставляют краснеть и не смотреть в глаза, тайными, подлыми поцелуями, – их любовь будет царить меж них чисто и ангельски, на глазах у всех, без страха быть услышанной и понятой, счастливая и избранная. Так они станут еще ближе друг другу, словно проникнут друг в друга, будут жить душевной искренностью друг друга… И, думая об этом, он приходил в исступление, это становилось потребностью. Ему хотелось сказать Суад: «Будь спокойна, пусть исчезнет мрак и тревога в твоих очах!» – и увидеть благодарность.

И действительно, когда он наконец признался ей в этом и промолвил: «Да, будьте мне сестрою», – он увидел в ее глазах такую благодарную тоску и смятение, что и этого было мало, словно души их все еще недостаточно сблизились, и он простонал почти плачущим голосом: «Сестрою, или же будьте мне матерью».

В тот миг Неджиб увидел, как глаза Суад, полные огня и благодарности, смотрят на него, затем яркий блеск их растворился, превратившись в слезы. Это было ее сокровеннейшее, священнейшее желание, и то, что оно было предложено ей таким образом, наполняло ее величайшей радостью и признательностью.

Она почувствовала, как ее сердце, трепеща, устремилось к нему, и, пока две слезы медленно катились из ее глаз, обоим показалось, будто они переживают самые счастливые и захватывающие мгновения своей любви.

16

Тогда начался период жизни, столь волшебный, что даже счастье последних недель казалось ничтожным в сравнении с ним. В Неджибе, в этой великой любви, было изумление, что вело его к непрерывно растущей жизни и легкости; после того, как ему казалось, что он достиг предельной степени восторга, теперь наступили мгновения, всегда превосходившие прежние, и он вынужден был признать, что никогда еще не был счастлив так долго и так сильно.

До сих пор у него не было отношений, что длились бы так долго и не были бы изранены ненавистью, равнодушием или отвращением. Любовь Суад всегда устремляла его к новой жизни, к жизни, полной поклонения, дававшей волнующее чувство неведомого, к преданности, не похожей на другие, ибо любовь эта была чиста и непорочна, и он не мог в ней сомневаться.

Так, октябрь стал для него месяцем счастья, неведомого и незнакомого ему доселе в жизни. Этот месяц, с утренними туманами, с пароходами, ревущими, как чудовища, разрывающими туман, – месяц, похожий порой на весну, но