Сентябрь - Мехмет Рауф

– Это еще что такое? Отъезд? – спросил Сюрейя.

– Да, уже пора… Я уезжаю, – ответил Неджиб.

Остаться здесь еще на время казалось ему обязанностью, и терпеть эту обязанность было для него великой мукой, он все же хотел уйти. В душе его была глубокая обида на Суад, непонятная ему самому досада, и он испытывал великое удовольствие, причиняя ей эту боль, зная, что ее глаза не хотят его ухода, – ему нравилось страдать от своего ухода, – нравилось причинять ей страдания. Потом он подумал: «Да, лишь настолько, лишь чтобы остаться здесь до ужина… Она и не думает… Если бы женщина хотела осчастливить, она сделала бы все, если бы любила – сделала бы все», – и желал выместить на ней боль от невыносимости и неизменности своего положения, возлагая на нее всю ответственность.

– Ну да, это же «Саммер Палас»![33] – сказал Сюрейя. – Право, при таком местечке сидеть взаперти здесь – великое самоотречение! – И, повернувшись к Суад, мрачной, печальной, безмолвной, спросил: – Не так ли?

Суад неопределенно покачала головой, словно говоря: «Не знаю!» или «Да, конечно!». Она все понимала, ибо в ней самой бушевали те же бури. Каждый день она ожидала следующих дней с тоской, словно истинное счастье должно было наступить именно тогда, но дни тянулись бесконечно, и мрак, рожденный сознанием, что, кроме мучительных разочарований и страданий, ничего не выпадает, разрушал ее.

Сверх того, как Суад ни старалась, упреки Неджиба, его жалобы, его муки огорчали ее еще больше. Видя в его глазах укор: «Ты причиняешь мне боль, если бы ты захотела…» – она, не зная, что предпринять, трудилась лишь над тем, чтобы изгнать это скорбное выражение из его глаз, чтобы осчастливить его, но, увы, несмотря на мучительные жертвы, не могла достичь этого.

Ах, как эта любовь дробила мгновения счастья на долгие муки, жестокие раскаяния! И видеть, что так будет продолжаться, что нет исхода, угнетало ее.

«Нет, я не хочу отпускать тебя таким несчастным, печальным, поэтому ты останешься!» – хотела сказать она. Но взор Неджиба избегал ее, а если и встречался, то словно темнел в бесчувственной холодности. «Ах, что с тобой? Что же мне еще делать? Клянусь, будь я свободна…» – она умирала от желания вымолвить это.

Суад ощущала эти чувства в себе уже давно, смутно, но теперь это проявилось как глухой гром, давно предчувствуемый и наконец разразившийся. Она чувствовала, что эти слова сделают его таким же счастливым, но, не смея признаться в этом желании даже себе, даже своей душе, она старалась подавить его, умертвить. Но вот теперь оно вырвалось из ее души, из всех ее оков, и готово было сорваться с губ… Да, будь она свободна… Но раз уж она не свободна… Что же будет? Неужели невозможно было просто продолжать все это без ран и вины, питать эту любовь невинным поклонением, подобным детской привязанности?

Ах, зачем необходимо было терпеть мучительные жертвы, впадать в раскаяния, муки, во всякий мрак и беды, губить одной ошибкой три жизни сразу? Ибо впереди она не видела ничего, кроме мрака и бед. Ах, если бы он умел довольствоваться немногим, если бы он знал, что и она этого желает; что, будь это возможно, она сделала бы все для этого и так трудилась бы, чтобы не разлучаться ни на секунду, чтобы сделать его счастливым, радостным… Но это невозможно… Если бы Неджиб умел довольствоваться малым, как она, то был бы уверен в ее любви, в ее сердце…

«Ах, Неджиб, если бы ты знал!» – хотелось ей простонать.

Но он не знал. И взгляд его был так жесток, так холоден и равнодушен, что Суад, содрогаясь от ледяного ужаса, изнывала вопросом: «Неужели я ошиблась в его сердце?» Но разве не он жаловался лишь мгновение назад? Разве не от собственной боли, не от собственного смертного томления он так держался, так вел себя?

Тогда Суад, видя, что корень всего – любовь, что нет вины ни на ком, вынуждена была признать, сколь коварна и неизлечима эта рана, и, склоняя голову, изнемогала от страха, сознавая, что будет раздавлена и растерзана в его руках.

Повернувшись к двери, чтобы уйти, Неджиб вдруг услышал, как Суад нерешительно сказала мужу:

– Для поездки на Кавак…

В последние дни в Суад родилось постоянное желание прогулок, необычайная жажда выйти на улицу. Она жаловалась, что зима вот-вот наступит, и хотела воспользоваться этими возможностями, увидеть окрестности хотя бы теперь. Неджиб, понимая, что все это делается для него, что это – лишь предлоги для его частых визитов, радовался, в такие моменты столь возвеличивая Суад, которая жила лишь для него, всецело для него.

Теперь, когда он уходил в безнадежном настроении, эти слова облегчили его душу, и во мраке его тоски забрезжил луч радости. Но, вновь размышляя о том, что, медленно и неуклонно привязываясь все крепче и страстнее, он однажды достигнет предела этой игры и преданности и впадет в тоску, – Неджиб решил, что сделает все, чтобы выбраться из этой пропасти, и что бы ни случилось, он освободится.

Когда супруги, приняв решение на завтра, взглянули на него, Неджиб назло им покачал головой:

– Невозможно, завтра я уезжаю в Стамбул!

Суад, устремив на него пристальный взгляд, спросила:

– Может, тогда послезавтра?

Неджиб, отворачиваясь, пробормотал:

– Посмотрим…

Он почувствовал внезапно нарастающий гнев на Суад за то, что она губила его своим взглядом, сокрушала и связывала его волю. Взгляд его помутнел, в чаду досады он сказал:

– А вы поезжайте… Зачем будете ждать ради меня?

Но в тот же миг Неджиб раскаялся, ибо увидел в глазах Суад такую глубокую боль и укор, что тут же пожалел. Он не желал теперь оставлять ее в безнадежности, эту милую женщину, жертвовавшую своими нежными, возвышенными чувствами, лишь бы не отпускать его столь опечаленным и удрученным, не видеть его таким; с горькой улыбкой, взглядом, словно желая объяснить всю мучительную борьбу своей души, давящую его, и показать свое раскаяние, он промолвил:

– Впрочем, если погода позволит… Возможно, и я приеду.

Но, очутившись на улице, он вновь впал в отчаяние и принялся размышлять: «Что будет, что же будет?» Он думал не только о себе, но и о ней, видел, что это положение не может длиться вечно для них обоих, и мучил себя мыслями о необходимости найти выход.

Находясь рядом с Суад, чувствуя ее дыхание, он забывал обо всем и чувствовал слабость, готовую лишить его воли, сокрушить силу сопротивления, воспламенить сердце