Сентябрь - Мехмет Рауф

Разве не такова была и ее собственная жизнь? После красоты последних дней не оказалась ли она вновь во власти невозможности, тоски и тревоги? Подобно тому, как лето, само того не замечая, упускает свое счастье и печалится при первом зимнем порыве, – разве и она сама, Суад, только что не осознала этого и не воспылала тоской по прежним дням? Разве желание начать жизнь заново не подобно нынешней жажде возвращения лета? Теперь она хорошо понимала, что за тревоги и муки терзали ее целый год, и говорила: «Вот и мой сентябрь!»

Сентябрь!.. Цвета и благоухания еще не угасли, но буйные краски весны исчезли незаметно. В этом исчезновении был какой-то намек на возвращение, но тщетный, горький, яростный – и в ответ ему весенний цвет поблек. Суад уже пробудилась и видела душу природы; видела, как пожелтели листья, как многие опали и сгнили в грязи, и теперь, сколь бы хороша ни была погода, с горечью сознавала, как все это мимолетно, как неверны эти краски и благоухания, как неуловимы, как не ценили они этого сокровища, когда оно было в руках, как растратили его попусту; и вот уже не осталось ни цветов, ни благоуханий… Не осталось и сил терпеть, все сгнило…

Прежде они не обращали внимания на дожди, но после дождя наступала новая жизнь, новая свежесть. Теперь же… Вот этот дождь, вот эта зима – они все губят. Все…

Да, все гниет, все тлеет, все… Неужели же люди избегут тления? В сентябре будто бы есть печальная свежесть, тоскующая по весне, будто бы есть борьба за то, чтобы продолжиться, вновь стать весною – вопреки надвигающейся зиме, вопреки осени, что жаждет ее уничтожить; но для этого у сентября нет нужных сил, да и в нем самом не осталось более стойкости. И природа, словно поняв это, замирает, сокрушенная гнетущей ее пустотой и печалью, исполненная горькой думы. Как ни борись, как ни держись – сентябрь плачет в бессилии, рожденном сознанием, что зима победит, что настанет конец всему, всякой надежде, и что надо это вынести… Ни красок, ни благоуханий… Вот листья умирают… Ветер безжалостен, дождь неумолим; все гниет, все тлеет, о!.. Все тлеет…

Тогда сентябрь показался Суад в природе месяцем первой робости, месяцем первого ощущения смертности, первого тщетного и горького порыва к борьбе; месяцем, когда впервые склоняешь голову от тоски по прекрасному прошлому, прошедшему незамеченным, и понимаешь, что есть жизнь. Глядя на раскисшие у ее ног гнилые листья, Суад подумала: «Да, все гниет, все тлеет, значит, и мы истлеем».

Значит, и ей суждено истлеть? Так, не изведав счастья, все еще поджидая его, особенно после того, как поняла, как прошла ее жизнь, не заметив ничего, и видя, что уже ничего нельзя поделать, – так истлеть, угаснуть казалось Суад слишком жестоким, слишком горьким.

Между тем в ней жило еще сильное желание жить, глубокая потребность не лишаться счастья, не упустить жизнь, способность бороться, если потребуется. Но разве все не тщетно? Что ни делай, разве зима не придет? А до ее прихода… Неужели нельзя, совсем ничего нельзя сделать? Неужели, видя и понимая это, ничего не остается, как покориться и добровольно отказаться от жизни и счастья?

В глубокой печали Суад взглянула на беседовавших Сюрейю и Неджиба, которые даже не подозревали об ее думах. Сюрейя что-то рассказывал Неджибу. Говоря, он указывал рукой куда-то вперед, а Неджиб смотрел на Суад. И тогда между их взорами впервые в этот день произошла серьезная, пламенная схватка; и сколь глубокую, горькую жалобу и мольбу о помощи увидел Неджиб в ее взгляде, – столь же глубокую, столь же искреннюю любовь, готовность на всякую борьбу, открытость всякому испытанию, верность до смерти в его глазах увидела, как ей почудилось, Суад. И это в ее чувстве безысходности, сиротства, столь ее удручавшем, стало великим утешением; до того, что, глядя на него, она поддерживала в себе это чувство, и, не владея своими глазами, позволяла им смотреть.

Так смотрели они друг на друга некоторое время, и взоры их, словно души, долго избегавшие друг друга и утратившие силу сопротивления, были слабы и больны, очарованы горькой борьбой, но бессильны.

И в этом был некий придающий силы оттенок, нечто вроде смутной, отдаленной надежды на спасение; нечто, похожее на исцеление их измученных жизней, нечто, заключенное для этих сирых и безысходных душ в глубине взоров друг друга. Именно поэтому, едва взоры, встретившись на мгновение, расходились, – возникала потребность вновь устремиться к тем небесам и вновь обрести надежду и силы, и эта потребность становилась постоянной.

Они делали это неосознанно, не размышляя, повинуясь уже непокорному инстинкту. И так, что во всем этом смятении они еще три или четыре раза за день обменивались такими взглядами. Но это становилось возможным лишь после многих порывов, после того, как многие из этих порывов, благодаря усилиям мужества и стойкости, претворялись в действие.

Наконец, вечером, когда они переправлялись на последнем пароходе и Сюрейя захотел взять Неджиба с собой, но тот отказался, взоры их вновь отыскали друг друга, и на сей раз эта встреча так потрясла их, что показалась долгим разговором. Неджиб опьянел от утешения среди всех его лишений, а Суад изнемогла от неведения и нетерпения, и они глубоко, пристально смотрели друг на друга, словно стремясь этим высказать, как сильно они страдают от невозможности быть вместе.

14

Так настала пора жизни, когда они говорили лишь глазами. Сердца, словно желая высказать все, что хотели, – желания Суад, ее повеления, благодарность и обожание Неджиба, – избрали в свои посредники глаза, и те бесконечно сияли, и это сияние было понятно лишь им двоим.

Неджиб, не в силах что-либо вымолвить, утопая в своем счастье, лишь покорялся, и, словно в волшебном сне, покорно шел, отдавшись очарованию Суад. В подобные мгновения Суад смотрела на него так, что казалось, ее взгляды даровали Неджибу жизнь, наполняя его блаженством. Беседуя, гуляя, уходя и возвращаясь, он терял себя от взглядов, вселявших жажду жить с силой и страстью.

Когда же он прощался и уходил, этот взгляд становился для него путеводной звездой, светом утешения и источником силы во тьме, что поглощала его до следующего дня. В этом была некая тайна, непостоянство, что не каждое мгновение убеждало в его счастье, заставляя то и дело принимать его за сон, за ошибку. Это счастье в нем порождало то пламенный восторг, полный надежд и желаний, восторг, готовность тотчас же