Сентябрь - Мехмет Рауф

бутылки Сен-Жюльена, теперь медленно потягивая свой бокал, наполненный прозрачным, как хрусталь, Сотерном, он окинул взглядом окружающих – и жизнь каждого из них казалась ему безжизненной пустыней. Но его собственная жизнь, подобно новому морю под ярким небом, где вечные волны поют гимн бесконечной любви, была полна света, гармонии и лазури…

Хотя он и не сомкнул глаз за ночь, в голове его стояла странная истома. Виски с содовой, выпитый после ужина, усилил это сладостное оцепенение, и, войдя в свой номер, Неджиб все еще видел перед собой глаза Суад – растерянные, умоляющие, озаренные светом прощения. Он тихо распахнул окно. В прохладном воздухе, среди вздохов моря и мерцающих огней противоположного берега, он искал взглядом Йенимахалле. На темном, угрожающе-черном небе кое-где улыбались звезды – словно знакомые глаза. По огням буя он определил направление и нашел Пазарбаши. Прижав лоб к оконному стеклу, он начал вглядываться туда – то с тоской, то с неистовым желанием. Внутри у него горело все: вся любовь, вся страсть, вся скорбь, которую он не смел показать.

«Ах, если бы она знала, как я ее люблю!» – с болью подумал Неджиб.

И это чувство казалось ему столь безмерным, что он почти верил: Суад будет ему благодарна, будет рада этому. Потом он отступил от окна, лег на кровать и снова погрузился в мысли о ней. Засыпая в этом счастливом забытьи, он и во сне, и в трепетные мгновения пробуждения вдруг снова и снова восклицал про себя:

«Но ведь она любит меня!»

И каждый раз это открывалось Неджибу как нечто новое, заставляя сердце сжиматься от восторга, от внезапной пустоты внутри, от страха и ликования. Порой он просыпался уже счастливым, и когда в полусне до него доходила причина этой радости, он снова терял сознание от переполнявших его чувств.

Утром он проснулся рано и понял, что больше не уснет. Подняв голову, он увидел – ночная тьма еще не рассеялась. Хотя дождя уже не было, небо оставалось блеклым, местами затянутым облаками. Он открыл окно, и в медленно занимающемся рассвете нового дня несколько часов смотрел в сторону Йенимахалле. Иногда он застывал, не думая ни о чем. А когда первые солнечные лучи заиграли на воде, он оделся, спустился вниз и отправился на раннюю прогулку за город. Легкая прогулка по набережной вдоль спокойного моря освежила его душу.

Хотя мысли его постоянно были о Суад, сам ее образ не стоял перед глазами; когда же являлся – то лишь одни глаза; и тогда он порой останавливался, счастливый до исступления, и хотел крикнуть: «Но ведь и я люблю!», чувствуя потребность поклясться: «Никогда не полюблю другую, кроме нее!»

Он не полюбит – да, он и не любил вовсе никого до нее. Теперь он видел ясно: до сих пор он не любил никого. С самой ранней юности, с первых порывов страсти и восторгов, Неджиба не могла удовлетворить ни одна женщина, он горел желанием обладать всеми сразу, чтобы не умереть от тоски. Сколь высоко ни парили его мечты о женщине, сколь неземного блаженства ни сулила ему страсть, Суад одним лишь своим существованием превзошла все его чаяния. Он не желал от жизни большего – даже столького не желал. Он не смел и мечтать о таком чувстве в глубине души. Глядя теперь на нищету прежних своих чувств, он испытывал глубокую благодарность к любви, что ныне озарила его, и твердил: «Ах, Суад, есть только ты, одна ты!»

Все эти порывы и мысли до самого вечера занимали его разум и душу. То он был просто счастлив и спокоен, то вновь взволнован и упоен, размышляя о достигнутой высоте, и это трепетание… Каждое мгновение зная, что любит ее, и каждое мгновение вновь забывая об этом – чтобы с новым замиранием сердца вспомнить, – наполняло его грудь жизнью. Затем он думал, что любит ее не только за красоту, но за величие, за ее неповторимость, непохожесть ни на кого – именно за это любит, и говорил про себя: «Вот она – истинная страсть…»

В таком душевном состоянии все величайшее в мире, что не принадлежало Суад, казалось ничтожным, а малейшая вещь, связанная с нею, обретала цену. Раз для того, чтобы нечто стало ценным и высоким, достаточно было быть хоть отдаленно к ней причастным, – Неджиб, привыкший вообще мало что ценить, теперь как бы полюбил и возвеличил множество вещей, а многое из знакомого, не имевшее к Суад отношения, презирал и отвергал.

Затем, уже вечером, заиграла музыка, словно бальзам для его истерзанной души. После ужина, когда увертюра к «Маскараду» зазвучала своим стремительным потоком, он на время забыл о нарядно одетых дамах и кавалерах, сидевших за столиками вокруг, и ему почудилось, будто он в той маленькой комнатке, где был так счастлив. Легкие мелодии оперы продолжали услаждать его слух, погружая в сладкую истому. Музыка давала ему мгновенья, когда он чувствовал, будто Суад рядом, будто он дышит одним с ней воздухом, глубину чувства и ясность видения. С восторгом слушал Неджиб тот отрывок, что так любил, – «Но сорванный с ветки…». Эти мелодии казались ему написанными специально для Суад – они с такой силой выражали все стремления его души.

Под влиянием этой мелодии ночь стала мечтательной, совершенно особенной. Когда он вернулся в свой номер, то с головой, помутненной от выпитых одна за другой бутылок вина, не мог делать ничего, кроме как лежать. Но вся душа его, словно ребаб [32], отражающий тоску и счастье, трепетала поэзией и гармонией. Без сна, но в упоении, сонном и в то же время бодром, он мог распоряжаться своей жизнью как хотел, – вспоминая звуки музыки и напевая тихим голосом отрывки из песен.

На следующий день Неджиб проснулся поздно. Солнце сияло во всей чистоте небес, играя яркими бликами на воде. Распахнув окно, он прежде всего взглянул в ту сторону, чтобы мысленно сказать: «Бонжур!» Под атласным пологом небес, на теплых волнах моря, Пазарбаши, умытый и свежий, словно улыбался в лучах света. Внезапно Неджиб почувствовал такую тоску, что не мог понять, как это прожил три дня без Суад, не видя ее и даже не чувствуя потребности видеть. Но при мысли о том, чтобы поехать к ней, он остановился в растерянности и бессилии. Как он поедет? И, главное, что будет потом? С этими мыслями он бродил без цели. Вернувшись в отель к завтраку, он дошел до такого состояния, что жизнь без нее казалась ему невозможной.