Сентябрь - Мехмет Рауф

любой миг лишить его сознания, таились в этом темном, глубоком сиянии ее глаз, то черных, то темно-карих! Если бы он не сдерживал себя, он бы закричал. Он не мог посмотреть на Суад, даже если бы попытался – этот страстный взгляд жег и плавил душу. И потому сам процесс созерцания становился для него недостижимым блаженством.

Тот же трепет, те же оттенки радости и тоски продолжали играть в ее чертах. Кожу Суад нельзя было назвать ни белой, ни светло-желтой – но эти смугловатые, едва уловимые оттенки, тонкость линий, выразительность, особая значительность, придаваемая каждому взгляду, сводили его с ума.

Волны ее каштановых волос, оставляя лоб открытым, ниспадали по бокам до бровей. То, что Суад иногда поправляла их легким, уверенным движением руки, выдавало ее желание сохранить их именно в таком положении. А основная масса волос темно-каштанового цвета была собрана на затылке в тугой пучок. Неджиб мог часами смотреть на них, думая, что здесь скрыты все его мечты, все его счастье – и что если когда-нибудь он потеряет сознание, опьяненный их дурманящим ароматом, то это и будет его счастливым концом.

А потом его взгляд скользил ниже, к губам – их приглушенный, гвоздичный оттенок, влажный оттенок упрека, игривое, капризное выражение – все это завораживало его. Когда Суад улыбалась, обнажая зубы, все эти оттенки множились в сотни раз, достигая самых глаз – и в этой улыбке ее душа казалась такой озорной, такой радостной, что в этот миг становилось совершенно ясно, почему Суад была столь любима и достойна обожания.

Но более всего пленяли Неджиба ее руки. Эти руки, мягкие и прозрачные, с тонкой белизной кожи, сквозь которую просвечивали голубоватые жилки в причудливом переплетении, напоминали ему с грустью, что и это прекрасное создание – существо смертное, хрупкое, способное исчезнуть по тысяче разных причин. И Неджиб, охваченный неодолимым влечением, вновь задерживал взгляд на каждой линии ее тела, возвращался к рукам и, ослабленный этим чувством, с глубокой жалостью думал: «Ах, бедные мы люди!»

Ему становилось горько при мысли о том, что, даже обретя такую возвышенную женщину и любя ее, даже будучи счастливым взаимностью, человек остается игрушкой судьбы – достаточно недели болезни или несчастья, чтобы все разрушить.

«А я, напротив, не был и вполовину так счастлив – я лишь любил», – размышлял Неджиб. Он любил в самом полном, сокровенном смысле этого слова, любил до готовности умереть. Но, понимая, что одно лишь желание обладать ею уже преступно, он со вздохом думал и о тех, кого любят взаимно. Ведь и их ждут все те же беды, не так ли?

Как мучительно было осознавать, насколько смертны все мы, как созданы лишь для того, чтобы ускользнуть, исчезнуть, испустить последний горький вздох! Даже в счастье жизнь остается разрушительной силой – пожирающей, убивающей, неумолимой.

«Ах, если бы не было смерти, разве не превратился бы мир в ужасный ад?» – сжималось его сердце.

Вдруг забегали резкие, беспокойные ветерки, над морем закружились воздушные потоки.

– О-о-о! – воскликнул Сюрейя.

– Бежим, буря надвигается! – встрепенулась Суад.

Она смеялась короткими, легкими смешками, грудь ее вздымалась под шалью-чаршафом. Неджиб бросил на нее мгновенный взгляд – в нем было столько огня желания, что смех застыл у Суад на губах бледной улыбкой, а глаза опустились.

Лодка уже начинала подпрыгивать на волнах. И вдруг они оказались прямо под теми самыми тучами, что оставили над долиной. Ветер разыгрывал на воде маленькие вихри, сталкивая между собой волны то тут, то там. Ярость его нарастала. Потом ветер ударил уже с новой силой – влажный, могучий порыв, и перед ним по воде побежала черная дрожь, словно тень. Уши, привыкшие к тишине, теперь различали, как ветер ярится в вершинах деревьев. Тучи, внезапно разъяренные, страшные, вздымались ввысь.

– Ой, дождь! – воскликнули они.

Сперва упало несколько теплых капель. Потом дождь пошел сильнее. Вначале было видно, как каждая капля ударяется о воду.

– О Аллах, скорее, скорее, мы промокнем насквозь! – в тревоге воскликнула Суад.

Но уже через мгновение дождь хлынул с такой яростью, что, казалось, низвергается потоп. Тем не менее через три минуты они уже были у пристани.

– Вах-вах, пропал наш луфарь! – сокрушался Сюрейя, покачивая головой и глядя на небо. – Луна сегодня взойдет только после одиннадцати, а до тех пор…

Вернувшись на ялы, все сразу пошли в свои комнаты переодеваться в сухое. Неджиб же, охваченный странной, томительной апатией, даже не счел нужным менять одежду и вышел на балкон. Там, наблюдая за разбушевавшейся природой – этой зимней яростью волн и ветра, – он испытывал горькое, но сладостное наслаждение. Вскоре к нему присоединились Суад с Сюрейей.

– Какой прекрасный дождь, не правда ли? – заметила Суад, указывая на клубы пара над водой.

– Вот-вот, именно, – ворчал Сюрейя, – небесные шлюзы открылись, а нам еще на луфаря выходить…

Долго они стояли, наблюдая за потопом, низвергающимся с небес. Казалось, вот-вот улицы превратятся в бурные потоки. Море же, несмотря на ливень, оставалось спокойным, безмятежно раскинувшимся вдаль.

Среди этой тишины, среди этого натиска дыма, туч и воды, Неджиба вдруг охватило странное ощущение – будто он уже погружен в зиму, и от этой мысли он содрогнулся, почувствовав внезапную страсть к холодному времени года. После долгих солнечных дней, удушливых ночей, ослепительного неба и утомительной пыли лето наконец изжило себя. Человеческой природе, склонной к покою и лени, так соответствовала теперь эта холодная, сонная зима. Зима, что манила укрыться в теплых уголках, прижаться к печи, зима с ее бесконечными дождями, черными небесами и грязными улицами, заставляющая бояться выйти из дома до самого вечера.

Этот дождь, казалось, успокаивал Неджибу нервы, измученные долгим расслаблением, и это чувство, сливаясь с тоской по зиме, наполняло его радостью. Особенно волновал его тот первый день, когда зима по-настоящему вступала в свои права – день, когда уставшие от избытка света и тепла нервы и чувства наконец ощущали желанный холод. Тот первый зимний день, когда все спешат и толкаются под дождем, стремясь поскорее укрыться в семейном гнездышке, где можно забыть о ветре, лужах и грязи за окном, где надежно защищен от болезней и холода; день, когда двери и окна плотно закрыты, создавая уютную робость, сближающую семью, а ты спешишь к столу, где ждут жена и дети… Часы, когда над льняной скатертью струится пар от суповых тарелок, когда ты уверен, что многие дни проведешь в этом тепле и счастье… Вот в такой зимний день хочется сказать: «Черт возьми, да пусть зима приходит, если ей так