Сентябрь - Мехмет Рауф

Пока коляска, омываемая свежим ветром с Босфора, быстро мчалась по Посольской набережной мимо пристани, Неджиб все думал о ее глазах, размышляя о том, какого приема ему ждать. И вдруг мысль найти супругов холодными и равнодушными так испугала его, что он усомнился. И раз уж начались эти мрачные мысли, он дошел до того, что признался себе: нет ведь таких уж явных доказательств, что его любят. Тогда началась борьба – потребность вновь утонуть в поэзии глаз Суад боролась со страхом найти их холодными и спокойными… Он выдержал эту борьбу до самого Бююкдере. Но по мере приближения к их дому им овладело такое сильное волнение, что он тронул кучера тростью и велел остановиться, после чего вышел. Куда же теперь идти? Ошеломленный, не думая ни о чем, он повернул назад и зашагал, сам не зная куда.

Бродя по деревне, он чувствовал внутри непонятную тяжесть. После трех дней счастья Неджиб ощущал себя раздавленным. Вдруг он очутился на лугу, свернул на дорогу к Дамбам, и воспоминание о том, сколько раз он проезжал здесь с нею, сжало ему сердце. Немного пройдя, он заметил слева сад. Здесь они останавливали коляску, пили воду… Неужели все это теперь невозможно?

Он присел под деревьями. Одиночество и тишина доставляли Неджибу удовольствие. Долго размышляя, пытаясь вновь вызвать в памяти тот взгляд Суад, он старался обрести надежду и силы и понемногу приходил в себя. Грустный оттенок того последнего взгляда казался ему исполненным тысяч значений. То, что Суад сначала не проронила ни звука, даже головы не подняла, делая вид, что занята, – свидетельствовало о борьбе в ее сердце. Но потом сердце взяло верх, глаза увлажнились печалью этой борьбы, губы сжались в нерешительности, голос дрожал, но все же она сказала: «Они вернутся непременно!» Волнение заставляло ее произносить эти слова с намеком: «Вернутся». Нет, эта отстраненность не могла быть ненавистью.

Привыкший к тишине, он вздрогнул от внезапного шума и повернул голову, взглянув на проезжающую по дороге коляску. Но вдруг в глазах у него померкло – ему почудилось, будто в экипаже он видит Сюрейю и Суад, и это вызвало в нем страдание, подобное боли от предательства, – словно в усталом сердце раскрылась старая рана. В этом он усматривал нечто вроде женской измены, нарушения данной клятвы, настоящую трагедию. Ему казалось, что Суад не может куда-то выехать и развлекаться без него. Он склонил голову с глубокой горечью и печальной тоской: «Ах, несчастный, если бы ты знал, как ничтожен ты в ее жизни, если бы ты только знал!..»

Да, если бы он знал это, то не предавался бы таким широким, бесконечным мечтам, не находил бы в одном взгляде безграничной любви! Разве не он сам, и только он один, создал все это? Чувство уверенности, дарившее ему такое блаженство все эти дни, рухнуло, уступив место растущему сомнению, удушающему отчаянию… Растущему сомнению, удушающему отчаянию…

Если Неджиб сам был для Суад всего лишь забавой, то Сюрейя… Сюрейя был ее хозяином, повелителем, мужем. Их жизни принадлежали друг другу. Сюрейя взял Суад замуж рано и невинной, много лет прожил с ней. Даже если бы Суад любила Неджиба, все препятствовало бы тому, чтобы она стала его. Помимо этого брака, помимо Сюрейи, помимо всех материальных преград, существовали и нравственные; все было преградой – и прежде всего сама Суад, ее настоящее и прошлое. Прошлое принадлежало Сюрейе, с ним она жила, с ним живет и будет жить. Даже если бы теперь они и принадлежали друг другу – никогда бы не было так, как ему мечталось. Она была женой Сюрейи, уже давно была его женой, стала ею с радостью и счастьем, и он никогда не мог бы разрушить эти воспоминания о радости и счастье… Ведь это значило бы, что он, войдя между ними, осквернил женщину, которую так страстно любил! В этом он видел зло, ввергавшее его в бездну порочности.

Стало быть, даже если его и любили, то это была не более чем рана. Между тем Суад никогда не полюбила бы его настолько, чтобы все бросить. Да и любила ли она его хоть сколько-нибудь? Мог ли он с уверенностью утверждать, что Суад его любит?

Под гнетом этих мыслей, подавленный, измученный, все еще истекающий кровью от той раны, нанесенной предательством, он поднялся и, чтобы вновь не увидеть их, медленно стал карабкаться в гору по дороге на тарабийский холм.

Ночь прошла в тиши, во мраке и муке. Хоть и держался Неджиб за музыку и вино, как за спасительную трость, но на сей раз – в убийственном отчаянии, на протяжении многих часов не проронив ни слова, хмурый и угрюмый.

Утро над Босфором было туманное, осеннее, но с примесью весенней свежести. Оно мгновенно напомнило ему утра в Йенимахалле: море спокойное, небо ясное, все утро трепетало, унизанное жемчугами, серебром и шелком волн. Теперь, думая, что они там, быть может, только что проснулись, думая о их сокровенной, близкой друг другу жизни, он встал с кровати с тошнотворной скукой и отвращением к гостиничному быту. Одевшись, Неджиб спустился вниз и, усаживаясь за газеты, пытался в них углубиться, но не мог отвязаться от одной мысли, мысли, ввергавшей его в пучину отчаяния: что же будет? Что станется с его жизнью, ввергнутой в такой хаос? Что ему делать, пока он не исцелится от этой болезни?

Ах, несчастный! Вспомнив, как был он здесь счастлив еще вчера, он прошептал: «Это моя кара!»

Отшвырнув газеты, он выбежал на улицу. Неджиб зашагал в сторону Йеникея, с деловой поспешностью, словно у него было какое-то дело. Но ему необходимо было принять решение, теперь уж непременно решиться. Однако какое же решение можно было принять?

Между тем нужно было возвращаться к завтраку. Не приняв никакого решения, нужно было снова завтракать в этой же нерешительности, снова сидеть в том же зале, среди тех же людей. Но теперь, усталый от всего – не только от ходьбы, но и от дум, от страданий, – он сидел, ожидая, что вот-вот умрет на месте от усталости, как вдруг увидел, что в дверь террасы вошел кто-то, и кельнер, следовавший за ним, указал на него, Неджиба.

– Сюрейя! – воскликнул он, вскакивая. Тот протянул ему руку.

– Да, это я, – сказал он. И с упреком добавил, что вот наконец они разыскали его.

– Потому что я не один, –