Сентябрь - Мехмет Рауф

– Для меня, это все для меня! – задыхался он, думая, что она ни одному мужчине, никому, кроме него, не отдаст своей женственности, всех своих сокровищ, всей своей души, что лишь он один столь счастлив.

Тогда он почувствовал потребность благодарить, потребность настоятельную, властную, потребность тотчас же возблагодарить ее, плача при этом от счастья… И что бы он ни делал, чтобы выразить это, ему казалось, что у него не получилось. При этой мысли он мучился, погибал. Между тем Суад понимала, она употребила все силы своей женственности, чтобы не видеть его несчастным, и теперь, не размышляя, лишь повинуясь чувствам, лишь открытиями и озарениями, превращая волнение в счастье, она видела в его глазах, как он счастлив, как он смотрит с благодарностью, и словно обретала новую жизнь.

Увидев его таким – избавленным от мрака, счастливым, – Суад не стала удерживать его, когда он собрался уходить. Но при прощании она вдруг сказала:

– На днях Сюрейя говорил… Но теперь и я верю, что он был прав, Неджиб Бей…

Неджиб посмотрел с недоумением. Сюрейя усмехнулся:

– Ха! – сказал он. – Но в этом вопросе мы правы…

– В чем же, эфенди? – спросил Неджиб.

Сюрейя снова рассмеялся:

– Должно быть, в том, что ты ни разу не пригласил Суад в отель, на обед…

Суад, покачав головой, воскликнула:

– Нет, нет! Просить о невозможном – значит намеренно быть отвергнутым. Я не люблю таких трудных вещей. Но можно хотя бы пригласить просто туда, где живешь. В Тарабье есть такие прекрасные холмы!

Неджиб, счастливый, с внезапно забившимся сердцем, взглянул на нее с благодарностью:

– Клянусь, об этом я и думал!.. Но… Не знаю, как погода…

Суад, смеясь, повернулась к Сюрейе:

– Бедняга говорит про погоду. Слава Аллаху, что она есть, а то не получилось бы многое вменить ей в вину. Если бы летом не было так жарко, а зимой – так холодно, сколько бы всего можно было сделать, не так ли? Теперь же осень, но в чем же вина погоды? Но кому, как не ей, приписывать наши собственные промахи и несправедливости?

И когда условились, что назавтра он будет ждать их в Тарабье, и они пошли в деревню за экипажем, – Неджиб, вне себя от счастья, изумленный, твердил сам себе: «Ах, на что они способны, о Аллах, на что только не способны! Даже самая невинная из них!.. Ах, эти женщины!»

Потом он качал головой: «Но что это она сказала? Просить о невозможном – значит намеренно быть отвергнутым, так, что ли? Это неплохое предостережение!»

После этого он видел, что их жизнь вступает в новую фазу, что в их отношениях сделан еще один важный шаг. Во взгляде Суад сегодня было столь ясное выражение принятия и согласия, что показывало эту любовь как нечто окончательно признанное ими обоими. Неопределенность, вероятность того, что все это – сон, исчезла. Было осязаемое доказательство. Закуривая сигарету, Неджиб спрашивал себя:

«Но что же будет дальше, чем это кончится?»

Счастье сделало его до того эгоистичным, что он уже теперь видел, как шаг за шагом приближается к Суад и как однажды все станет возможным, и он терял голову от этой мысли.

15

На следующий день после полудня они поднялись на тарабийские холмы. С утра небо было покрыто густыми и широкими слоями туч и хмурилось, но к полудню солнце вырвалось из-под них, разогнало легким южным ветром облака и окружило окрестности теплым летним дыханием, ощущавшимся по мере подъема.

Поднимаясь пешком по стамбульской дороге, с каштанами и молодыми тополями по краям, все выше и выше, они увидели весь Босфор и вдали Черное море. Затем все трое спустились со склона Хаджиосман к Бююкдере. Там, увидев, что погода вновь переменилась, подул прохладный ветер и море сморщилось, они повернули назад.

Неджиб ожидал этой прогулки с горячей и безмерной радостью, но увидел, что и этот день так быстро кончился, промелькнул, и ему вновь приходится возвращаться одному. Устав от этих начинаний, всегда завершающихся его собственным страданием, вновь поддавшись тоске, он остановился.

Суад взглядом, понимающим самые сокровенные чувства Неджиба и выражающим это проникновение, пристально посмотрела ему в глаза и, когда они впервые остались одни, промолвила:

– Кажется, вы устали!

На губах ее играла жемчужная улыбка, во взгляде было вопрошающее выражение.

– Почему? – спросил Неджиб и, поняв, что она спрашивает о его унынии, прибавил: – Что же еще нам делать?

Затем, словно желая излить всю свою печаль и боль, добавил:

– И этот день кончился, вот и тот день, которого я ждал с таким восторгом, прошел, потому-то я и…

Улыбка Суад померкла наполовину, в глазах ее трепетали и гасли последние блики. Она смотрела на него. Неджиб снова нарушил молчание. С глубокой тоской он вздохнул:

– Ах, если бы вы знали, как сильно со вчерашнего дня я ждал сегодня… Вчера ночью я был так счастлив!.. До самого утра не мог уснуть… Мне казалось, что сегодня будет совсем иначе… Еще… Не знаю, но вы видели – ничего… И сегодня – прошло, все пройдет… Все пройдет… Вот так…

Голос его угас, исполненный бесконечной печали и муки; с жестом великого отчаяния он махнул рукой, не договорив. Вновь наступило молчание.

Суад смотрела печально, обиженно.

«Но почему, зачем?» – казалось, хотела она спросить, но не могла. Она напрягалась, умирая от желания сказать: «Нет, я не хочу, не хочу горя и муки!» Но малейшее слово пугало ее, смыкало губы. Она боялась, что, если это слово будет произнесено, все исчезнет – она сама, все это состояние, – и место их займут лишь злость, мука и раскаяние.

Неджиб, словно желая высказать ей то, о чем думал сам, с горькой улыбкой на устах промолвил:

– Ах вчера, вчера, – казалось, он говорил сам с собой. – Вот мне тридцать лет, и я не помню, чтобы был когда-либо так счастлив, как вчера. Одно мгновение, видите ли, мне показалось, что перед вами… что есть только мы двое.

Здесь Неджиб осекся. Он, казалось, боялся услышать себя самого, глаза его остекленели, словно он совершил преступление. Потом, словно желая показать, каким это было безумием, горько усмехнулся:

– Ах, какой горький сон!

Сколько у него было слов для Суад, даже теперь он чувствовал желание говорить, но не находил ничего, кроме этих бессмысленных, неуместных речей. Горло его пересыхало от отрывистых, несвязных фраз, нервы были расшатаны, он дрожал. Но что было поделать. Увидев, что входит Сюрейя,