Сентябрь - Мехмет Рауф

Но у Неджиба не было ни семейного очага, куда можно было бы с радостью вернуться в такой день, ни надежды на будущее. С приходом зимы ему придется уехать и отсюда – жить то в особняке, то у сестры, без любви, без друзей, без женского общества и, главное – о Аллах! – без Суад, вдали от нее, ее голоса, ее присутствия… Влачить жалкое существование…

С горьким отчаянием, готовым вырваться яростным криком, он огляделся вокруг. В медленно спускающихся сумерках он видел лишь образ Суад – весь ее изящный силуэт, мягкие округлые линии от плеч к талии, волосы, окутывающие ее как облако… Она стояла, глядя на дождь.

Его охватило желание застонать – так прекрасна она была и так… не принадлежала ему. Совсем не принадлежала…

Суад, услышав глухой стон, обернулась и увидела Неджиба, прислонившегося к креслу, кусающего платок. Непроизвольно она сделала два шага вперед:

– Что с вами?

Но тут же остановилась – на мгновение ей показалось, что он сейчас рухнет на пол, как в тот день, когда его скосила лихорадка, с лицом, налитым кровью. Однако, почувствовав, что настал тот самый опасный момент, она побледнела, сердце ее забилось. Все эти дни ее не покидал страх, что вот-вот наступит эта секунда – секунда признания, – и теперь она готова была потерять сознание от ужаса.

После долгого, тяжелого молчания Неджиб опустил платок:

– Ничего… ничего… – Потом вдруг резко повернулся, и его взгляд, полный мрачной решимости, говорил, что он готов на все: – Просто я погибаю!

И словно этих слов было недостаточно, чтобы выразить весь свой жар, Неджиб простонал:

– Ах, если бы вы знали, как я погибаю, как мучаюсь!

Суад подняла руку, будто задыхаясь; в ее взгляде была мольба, и жестом она просила его замолчать. Но Неджиб, охваченный яростью и отчаянием, уже не мог остановиться. Теперь в его дрожащем голосе звучала глубокая скорбь:

– Нет, нет, все уже кончено!.. Что толку, зачем молчать? Все кончено! Все… все…

Суад стояла, оглушенная, с пустым взглядом и сжатыми губами. Она хотела отступить, но Неджиб поднял руку в мольбе:

– Ах, не презирайте меня… Я любил вас не так – не сознавая, как… Как сестру, как мать! – Тут голос его сорвался в горьком рыдании: – Нет, презирайте! Я заслужил это!

И Суад увидела, как он, произнося эти слова, внезапно схватился за голову и, обхватив ее руками, разрыдался. Ошеломленная, с сердцем, сжатым глубокой жалостью, она молчала. Застывшая в нерешительности, она металась между сомнениями и решениями.

Сумерки сгущались. Суад, бросая на Неджиба скорбный взгляд, медленно отступила. Иного спасения она не видела. Неджиб же, наблюдая, как удаляется предмет его поклонения, с горькой ясностью осознавал, как счастье и сама жизнь медленно ускользают у него из рук.

Снаружи дождь то обрушивался яростными ливнями, то утихал в усталом покое. Неджиб не мог понять, сколько времени простоял так. Когда он поднял голову и огляделся, то осознал, что дрожит от холода в этой пронизывающей ветром ночи.

Что же он наделал? Теперь он вспоминал происшедшее. Словно пробуждаясь от тяжелого сна, он силился вспомнить произошедшее, но все виделось ему слишком размытым, неясным. Кошмар только начинал овладевать его существом. Вдруг он с ужасом представил, каким жалким и низким должен казаться в ее глазах, и понял – бежать завтра же было единственным выходом. Как он посмеет теперь взглянуть на нее? Как теперь встречаться с ней? Мысль о предстоящем ужине повергла его в отчаяние.

«Зачем, зачем я это сделал!» – корил он себя, сгорая от стыда.

Когда пришло время спускаться к ужину, он не мог поднять глаза на обоих супругов, ничего не ел и думал лишь о том, как бы сбежать, запереться в своей комнате. Сюрейя, раздраженный тем, что из-за непогоды не сможет отправиться на рыбалку, ворчал о вероятности быть запертым дома всю зиму под нескончаемым дождем. Пока он говорил, Неджиб с трудом подбирал ответы. Суад не проронила за ужином ни слова.

Неджиб, мучимый мыслью о том, какое недовольство и холодность теперь отражаются на ее лице, боялся поднять взгляд, чтобы их глаза не встретились. Но все же это случилось – и он увидел, что ее глаза словно окутаны туманом.

Мысль, что он, любя ее больше жизни, не мог ничего изменить, разрывала ему сердце. Лишь представление, что завтрашний его побег принесет ей покой, давало ему некоторое облегчение. Думая о ее страданиях, он забывал о себе.

«Лишь бы ей было спокойно», – думал он.

Ночь тянулась мучительно и медленно. Когда он удалился в свою комнату, его изнеможденный мозг, нервы, жаждущие покоя, метались среди тысячи противоречивых мыслей, не находя пристанища ни в одной из них, перескакивая с одной на другую в мучительном беспокойстве. Ах, если бы он не произнес тех слов! Теперь Неджиб понимал, что мог бы довольствоваться прежними отношениями. Но тут вновь возникали все эти «Зачем?», и при мысли о предстоящем отъезде сердце его сжималось от горькой тоски. Под утро он в изнеможении забылся тяжелым сном.

Проснувшись в полумраке комнаты, озаренной бледным утренним светом, он содрогнулся, как приговоренный к смерти, внезапно вспомнивший свою участь.

– Зачем я это сделал, о Аллах? – простонал он снова. Но теперь оставался только один выход – бежать отсюда. И он, жалкий и ничтожный, тоскуя даже по вчерашней жизни, стал собираться. Спустившись вниз, он застал супругов в комнате – оба они молчали.

– О-о, куда это ты, Неджиб? – спросил Сюрейя, а затем проворчал: – Ну да, конечно, потому что дождь!.. Но это предательство, просто предательство! Понимаешь? Что бы мы тебе ни говорили – мы правы. Раз пришла зима, лети птичка и смотри на нас с высоты? Нет уж, так не пойдет!

Неджиб слушал эти слова как шутку и сам пытался отвечать в том же тоне. Но затем эта игра привела к возражениям, и он стал извиняться за причиненное беспокойство. Голос его прерывался – он едва мог говорить, боясь, что дрожь выдаст его чувства. Ах, уехать без одного ее взгляда, без слова утешения, без взгляда прощения. Он понимал, что не вынесет этого, и, опустив голову, боясь взглянуть на Суад, которая молча занималась своими делами, все же видел только ее. И когда наконец, с грустью осознав, что пора уходить, он с тоской прощался, а потом среди продолжавшихся жалоб Сюрейи он услышал, как она подняла голову и осипшим голосом сказала мужу:

– Не навсегда же! Он ведь