Сентябрь - Мехмет Рауф

Неджиб вдруг подошел к пианино и начал перебирать ноты:

– Ага, вот! Я найду мелодию, которая тебе понравится! Не одну – пять, десять… Потому что ты ее слышал, и для нее не нужно особого музыкального слуха. Помнишь, когда мы ходили в «Конкордию»[28], там была одна бледная, болезненная блондинка, которая ее пела. – Он положил перед собой ноты и стал напевать: – «Санта Лючия… на моей лодке…»

Суад, страдая, повернулась к пианино. В ее глазах читалась мольба: «Довольно, хватит!»

– Может, выйдем на прогулку? – сказала она. – Разве мы не собирались сегодня гулять?

Затем она заговорила о приближающейся зиме, о том, как они запрутся дома, когда она окончательно наступит:

– Похоже, в этом году зима придет рано – только взгляните на небо!

Увидев, что Сюрейя занят и не отвечает, Суад взглянула на Неджиба. Тот молча кивнул в сторону ее мужа, перекладывая решение на него. Тогда Суад повторила вопрос, и Сюрейя, делая вид, что как раз заканчивает свое занятие, ответил:

– Еще пять минут, и я буду готов.

Погода стояла неопределенная – ни ясная, ни пасмурная. Утром подул румелийский [29] ветер, затем сменившийся на лодос [30]. То набегали тяжелые тучи, сулящие дождь, то в разрывах облаков появлялись обширные голубые просветы, и солнце на мгновение озаряло землю. На противоположном берегу, над полями, тени облаков медленно плыли, то опускаясь вниз, то вновь поднимаясь, повинуясь переменчивым воздушным течениям. Порой казалось, будто тяжелые зимние тучи нависли над Бююкдере темной массой, но в следующий миг солнечный луч уже согревал окрестности теплым светом. Все вокруг замерло в безветрии – ни движения, ни звука. Часть моря, закрытая облаками, поблекла, тогда как дальние участки, залитые солнцем, казались застывшими в ожидании чего-то. По направлению к анатолийскому берегу вода незаметно переходила в голубизну, отражая малейшие очертания берега с фотографической точностью. Лишь теплый морской воздух, утомленный собственным бездействием, лениво струился над водой.

Они хотели отправиться на лодке, но опасались дождя. Сюрейя, указывая на тучи над Бююкдере, говорил, как быстро они могут превратиться в яростную бурю. Но теперь солнце, скрываясь за облаками, оставляло после себя лишь унылую тень, а природа затихала в тоскливом ожидании. Свинцовые отражения облаков на воде казались лишенными всякого блеска.

«Эта погода не сулит ничего плохого», – решили они. К тому же небо со стороны азиатского берега оставалось чистым и голубым, словно в майский день.

Все трое сели в лодку. Казалось, будто они плывут по озеру – так приятно было ощущать это меланхоличное спокойствие моря, дарующее чувство возвышенности и уединения. Лодка бесшумно скользила по воде, а вокруг царила такая тишина, что ни небо, ни море, ни земля не нарушали ее ни малейшим движением. Погруженные в поэтическое созерцание, они наслаждались прогулкой.

По мере того как они выходили на простор Бююкдере, перед ними открывалась вся долина. Вдали виднелись арки плотин, за ними – цепь холмов, волнами убегающих к горизонту. Горы, окаймляющие долину, постепенно понижались и расходились в стороны, а деревья, представлявшие все оттенки зелени, создавали пейзаж, способный занять взгляд на долгие часы.

Море, от здешних берегов бухты Бейкоз до дымящегося горизонта Черного моря вдали, оставалось столь же безмолвным и меланхоличным. Но в нависших над ними тучах, громоздившихся, словно горные хребты, готовые с грохотом обрушиться вниз, в этих новых волнах дымчатых отсветов и оттенков, чувствовалась такая мрачная угроза, что вся долина – даже море, увенчанное еще синевой небес, – казалось, замерла в испуганном ожидании, сжимаясь от тревоги и затаенного страха.

Неосязаемая, едва уловимая дрожь пробегала по воде; мрак сгущался, расползаясь все шире, и пейзаж постепенно превращался в пугающую темноту, медленно затмевавшую беззаботную голубизну анатолийского берега. В этой тишине, в этом интимном полумраке, напоминающем сумрак гостиной, витала неопределенная тревога, смутное беспокойство.

Охваченные одновременно чувством безопасности и уверенности в том, что даже если гроза придет, ничего страшного не случится, и сладостным трепетом ожидания, они предвкушали не ужас бури, а лишь наслаждение от предстоящего дождя. Лодка замерла. Отражения весел застыли на зеркальной поверхности.

И в этой атмосфере, пробуждающей потребность укрыться в надежном пристанище, Неджиб смотрел на Суад – ее глаза, влажные от грусти и романтики, были устремлены вдаль – и видел в ней такую красоту, какой не встречал прежде. Его страсть внезапно вспыхнула с новой силой, достигнув предельного накала. По учащенному биению сердца, по тому, как оно бешено стучало при одном лишь взгляде на нее, он понимал, какими неразрывными, какими страшными узами привязан к ней.

Чтобы усилить это чувство, он всматривался в малейшие черты лица Суад, желая еще больше ощутить силу ее притяжения, разжечь в себе этот огонь до такой степени, чтобы умереть от него. Ему казалось, что именно в такие моменты он испытывает самое страстное счастье.

«Только в эти часы я по-настоящему живу», – думал он, вспоминая все предыдущие годы, прожитые в погоне за наслаждениями.

Ах, как же он любил ее! Даже самые незначительные вещи, связанные с Суад, становились для него предметом поклонения. Он находил в своем сердце слабость и привязанность к ее пуговицам, складкам блузы, тонкости швов, крошечным застежкам на рукавах – словом, ко всем этим мелочам, ничтожным для других, но вызывавшим в нем все новые волны обожания. Каждая из этих вещиц по-своему пленяла его.

Но что поистине убивало его – так это глаза Суад. Когда он, желая испытать то сладостное чувство изнеможения, которое так пугало и влекло его, размышлял о том, как прекрасна может быть погибель, – он терялся в изумлении. Эти глаза, ах, эти глаза! Разве можно определить их цвет? Неджиб не мог смотреть на них достаточно долго, чтобы разобрать цвет ее глаз. Смотреть было невозможно, особенно если их взгляды встречались – и всякий раз, когда он бросал взгляд на Суад, оказывалось, что ее глаза уже устремлены на него.

Мгновенное столкновение взоров… Тогда эти глаза, подобные черным алмазам, подобные темному пламени, жгли его своим взглядом, в котором странным образом смешивались и пленительная власть, сжигающая волю, и упрек, и обожание, и тоска, и радость. Все это создавало впечатление неясного, но непрерывного мерцания, дрожи, горения – и тот, кто встречался с этим взглядом, пылал страстью, убежденный, что нет в жизни иного наслаждения, но в то же время чувствовал себя ошеломленным, изможденным.

Ах, какие бури бушевали в душе Неджиба, какие порывы, готовые в