Сентябрь - Мехмет Рауф

За обедом Сюрейя рассказал, что его родители переехали с виноградника в город. Неджиб, воспользовавшись этим, хотя мысль пришла ему лишь сейчас, но словно заранее решив, сообщил, что и он завтра тоже переберется в Стамбул.

– Ну да, зима почти наступила, – ответил Сюрейя. – Посмотрим, может быть, на следующей неделе и мы съедем!

От этих слов Неджибу стало легче, потому что его уже пугала беспорядочная жизнь, которая ждала его в Стамбуле, и к нынешним его мукам прибавлялось еще и это будущее беспокойство. Он часто думал с болезненной дрожью, каким утомительным, нестерпимым мучением станет жизнь с этими визитами сюда.

Но Неджиб знал, что Суад вовсе не хочет переезжать в Стамбул, – много раз она ему об этом говорила. Поэтому после слов Сюрейи он взглянул на нее. Суад, размышляя о том, что, если они уедут в Стамбул, все погибнет из-за Хаджер, – радовалась желанию Сюрейи провести зиму в деревне и в случае его нежелания оставаться была решительно настроена уговорить его остаться. Потому, когда Неджиб сначала сказал, что уезжает в Стамбул, она взглянула на него с обидой, что он не предупредил ее заранее, а услышав затем слова Сюрейи, сильно удивилась и, ошеломленная, лишь спустя время смогла спросить:

– Но почему? Мы ведь собирались остаться на зиму.

Сюрейя, занятый тем, что кончиком ножа намазывал горчицу на кусок мяса на своей вилке, пожал плечами с улыбкой и сказал:

– Собирались остаться, но… Теперь не останемся!

И затем он долго жаловался, говоря, что ему здесь уже наскучило, да и погода стоит скверная. Пока он говорил, Суад впервые почувствовала, что как бы она ни поступила, все равно не сможет переубедить Сюрейю. И с внезапно нахлынувшей яростью, с потемневшими глазами она промолвила:

– Но разве вы сами именно поэтому и не хотели здесь быть?

Когда Сюрейя в конце концов не смог привести ни одной веской причины для переезда, то заговорил о своей конторе. Он объяснял, что столько времени не появляться в конторе нехорошо, что отговорки о длительной болезни будут дурно восприняты, но было видно, что он и сам понимает, что все это сказки.

Суад, внезапно придя в крайнюю ярость от этой лжи, нерешительности, от этих капризов, – ведь она знала, что, если бы Сюрейя действительно захотел остаться, ничто из этого не могло бы отвратить его от решения, – в отчаянии, против воли с упреком на лице, ответила:

– Вовсе нет, вы просто хотите уехать! Все это – пустые отговорки!

Тогда Сюрейя, обернувшись к Суад с гневом в голосе, который ему плохо удавалось скрыть, сказал:

– Да, я хочу уехать, именно поэтому мы и уедем. – И взглянул так, словно говоря: «Хотите еще что-нибудь сказать?» Это значило: «Замолчите!»

Для Неджиба, заметившего, как Суад побледнела и сникла от этого оскорбления, как наполнились слезами ее глаза, это было чувство, в котором мешались предельная ярость и предельная жалость. Сначала он находил свое положение крайне щекотливым. Неджиб сначала предположил, что Сюрейя ревнует ее к нему, он думал, что сам виновен в этом его состоянии. Затем, он так привык видеть Суад столь возвышенной, что готов был поверить, будто она может заставить всех вокруг выполнять свои желания, и не мог помыслить, чтобы ее желания были отвергнуты. Потому, видя ее теперь столь слабой, униженной, Неджиб не мог вынести этого. Он оправдывал сейчас ее супруга и радовался, что Суад сейчас уличена в неверности и даже себе самой кажется виновной. Видя ее столь бессильной, уверенный в мысли, что будь она горда, она не была бы столь безмолвной и слабой, – он испытывал страдание от того, что видел Суад такой униженной, ведь он так превозносил ее. Но будучи свидетелем того, что она борется ради его счастья, для него, что эти жалкие слезы, стоявшие в ее глазах и не смевшие пролиться, из-за него, что она сносит это унижение ради него, он не мог не думать: «Бедная Суад, в какие же тупики я тебя завел!»

Потом на мгновение Неджиб разозлился на Сюрейю, видя, что все это она терпит из-за мужа, что, не будь его, даже вещи, причиняющие ей страдания, делали бы ее счастливой, и захотел сказать: «Но раз она хочет меня, и я – ее… То зачем?»

Ведь если кто-то и был виновником этой катастрофы, то не он ли сам? Разве не он пришел и разрушил их мирное гнездышко, когда они жили счастливо или спокойно?

После обеда с такими горькими думами, с уставшим рассудком, лишь развлекая их молчание и тоску, он вскочил в ожидавшую его коляску – и почувствовал облегчение. Неджиб видел, что истинная мука начнется теперь и, гадая, что будет дальше, – находил все вокруг дурным и мучительным.

Пока он ехал от них, уставший от всего, готовый заплакать, Суад, напротив, была готова с крайней горячностью защищать свое счастье. Для этого она вновь начала упрашивать Сюрейю и, видя его непреклонность, повела себя несколько вспыльчиво.

– Я никуда не поеду! – говорила она, но уже порядком утомилась, выискивая для этого причины.

Это была первая ссора в их жизни. Сюрейя сперва изумился этому упорству, этой ярости, потом разгневался, но повел себя холодно и решительно. Суад, у которой угасла надежда на успех, все больше тонула в ярости, понимая, что останется с горьким, бесполезным отчаянием. Впервые, готовые ко всему для самозащиты, они смотрели друг на друга как два чужих друг другу человека, как два врага, способных уничтожить друг друга. И из этой схватки уязвленной вышла только одна Суад. Более всего ранило и терзало ее то, что Сюрейя «мог бы остаться, если бы только захотел», и, видя, что муж делает ей больно и обижает ее лишь потому, что она не желает уезжать, она до того распалилась, что в сердце ее родилась потребность мести. Ей пришло на ум, что причиной жалоб и ненависти Сюрейи к своему отцу было это чувство властности.

«Ты же жаловался на него, а теперь сам делаешь то же самое со мной!» – подумала Суад, ей захотелось сказать мужу: «Значит, ты тоже плохой. Разве ты сам не называл своего отца плохим? Так зачем же сам поступаешь так же?»

Выходит, то, на что каждый жалуется в другом, может оказаться и в нем самом, и, не замечая этого, человек считает обычным в себе то, что порицает