Сентябрь - Мехмет Рауф

– О, вы уже собрались?

Неджиб, занятый надеванием перчаток, ответил с натянутой беззаботностью в голосе:

– Да, нужно бежать!

Чтобы скрыть свою печаль, он завел разговор о делах, местах, которые нужно посетить, о друзьях, давно позабытых, ссылаясь на неотложные обстоятельства. На самом деле он готов был отдать жизнь за возможность остаться здесь, но все-таки сейчас он сбегал. Потому что у него больше не осталось ни терпения, ни сил, ни времени, ни мужества продолжать эту жизнь.

Особенно последняя неделя стала для него невыносимым испытанием. Даже если бы он смог заглушить голос совести, напоминавший ему, что его пребывание здесь – предательство, его измученная душа уже не выдерживала. Та самая страсть, что когда-то опьяняла его присутствием Суад, теперь истощала его. Бессонные ночи, проведенные в лихорадочных терзаниях, привели его к единственному выходу – бегству.

А что случится? Что произойдет, если он останется? Этот роковой и безответный вопрос он задавал себе, быть может, тысячу раз, неизменно приходя к выводу, что эта жизнь, состоящая лишь из мук и предательства, не имеет конца. Теперь, когда контроль над собой окончательно ускользал из рук Неджиба, а головокружение страсти лишь нарастало, он понял: единственный способ не совершить непоправимого, не выдать себя случайным словом или взглядом, не вызвать справедливого отвращения и ненависти, не увидеть в тех чистых глазах дрожь омерзения – это бежать. И это решение принесло ему облегчение.

В последнее время, стоя перед ней, он с трудом сдерживал кипевшие в нем крики отчаяния. Он боялся, что однажды это перерастет в неконтролируемый взрыв, ради которого он готов будет на все. Еще в первые дни ему приходила в голову та же мысль о бегстве, но тогда он еще верил в свою силу, не подозревая, насколько слабым окажется. Неджиб оставался, плененный невыразимой красотой своих чувств, обманывая себя отсрочками и полумерами. Но теперь он бежал не только из страха перед последствиями своих поступков, как прежде, а потому что трепетал при мысли, что его бурные чувства могут быть раскрыты.

Разрываясь между этими двумя побуждениями, измученный бессонными ночами и бесконечными сомнениями, он заболел от постоянной необходимости контролировать себя. Он уже со страхом ждал наступления ночи, словно неминуемой пытки, зная, что снова не сможет уснуть. Если раньше он проводил часы в сладостных мечтах, вспоминая ее взгляды, слова, движения, аромат, счастливо вдыхая запах той перчатки до самого утра, то теперь счастье сменилось болезненными видениями, и до рассвета он метался в лихорадочном бреду.

Дни он проводил в слезах, содрогаясь от ее женственного аромата, готовый закричать: «Я умираю, спасите меня!» Ее взгляды и обращения к Сюрейе, которые тот принимал спокойно и естественно, терзали его до смерти. Ах, он бы отдал жизнь за один такой взгляд, обращенный к нему…

Неджиб размышлял о том, как обычное уважение, пройдя через множество стадий, превратилось в ужасающую, всепоглощающую страсть, пустившую корни в его жизни. Теперь, осознав этот результат с такой болезненной ясностью, он признавал, что не должен был позволять ей разрастаться.

«Да, мне следовало бежать!» – сжимал кулаки у висков Неджиб.

Но теперь ему нужно было бежать не только от нее, но и от самого себя – ведь он понимал, что, убегая от нее, не избавится от огня внутри. Куда бы он ни пошел, что бы ни делал – это будет невозможно. Ему предстояло прожить долгие дни и ночи в бессоннице и отчаянии, забыть ее, а затем, с тысячами мук и сожалений, ползти за ней, волочиться, словно пес.

«Наказание! – хотел он крикнуть. – Это настоящее наказание!»

Но перед ним простиралась жизнь, и единственным избавлением от этой пытки казалась лишь смерть. Временами слезы обжигали его горло, наполняли его глаза – слезы жалости к себе за то, что он оказался на краю пропасти, слезы беспомощности и безнадежности, от которых жжение в глазах становилось только сильнее.

Когда Сюрейя, возившийся на балконе с флоком своей яхты, воскликнул с легким упреком:

– Что? Бежать? Не может быть! Не может быть, он шутит, просто пугает нас.

Неджиб увидел, что его отъезд для них – словно беда. Глядя на доброту Сюрейи, слушая слова Суад, он почувствовал сильнейшее желание разрыдаться и закричать:

«Но отпустите меня, ради Аллаха! Я умираю, я погибаю рядом с вами!»

«Да отпустите меня! – собирался он сказать. – Я хочу сбежать, потому что моя жизнь здесь стала проклятием. Я несчастный, жалкий человек. В ответ на вашу доброту я веду себя подло. Но если бы вы знали, как я страдаю!»

Неджиб понимал, что не сможет объяснить, не сможет доказать им свои страдания, и это повергало его в еще большее отчаяние.

Сюрейя встал, намереваясь взять пальто из рук Неджиба, но Суад, отложив шитье на колени и приготовившись встать, снова умоляюще повторила:

– Он нарочно так делает! Зачем убегать без причины?

И в этот раз ее глаза смотрели на него с настойчивой просьбой – и чем дольше он смотрел в эти глаза, тем сильнее чувствовал, что не сможет устоять, что вот-вот подумает: «Ладно, останусь!» – даже пугаясь того, как медленно, но неотвратимо растет в нем это желание.

И вдруг Неджиб остро почувствовал, что, оказавшись вдали от этого дома, от Суад, от этих ангельских глаз, от этого волшебного голоса, – он будет гореть тоской, как мать, схоронившая дитя. Сердце его сжалось от мучительной боли, и в отчаянии он простонал про себя: «Ах, если б они сказали: “Останься”…»

Но, видимо, они сочли свои уговоры достаточными, потому что Суад уже спросила с легкой надеждой:

– Но вы же скоро вернетесь, не правда ли?

Тут он окончательно понял, что все кончено и ему непременно нужно уехать. И это раздавило его. Мысль, что он, возможно, больше никогда ее не увидит, осознание, насколько Суад чужая ему, как ничтожны их связи, что хоть Сюрейя и ее муж, но сам он остается совсем далек от нее, – все это уничтожало его. Чтобы скрыть навернувшиеся слезы, он, резко обернувшись, бросил:

– Конечно, конечно!.. Скоро!..

И выбежал из дома.

Супруги так привыкли за это время к Неджибу, что сегодня его отсутствие занимало их обоих; вся их жизнь сложилась так, что множество вещей напоминало им о нем. Обоим то и дело приходило на язык: «Вот если бы Неджиб был здесь – он бы сказал…», «Эх, Неджиб бы сейчас…».

– Странное дело, как люди привыкают друг к другу, – промолвил Сюрейя за обедом, а потом добавил: – Знаешь, я начинаю тосковать.

Эта тоска отчасти жила и в Суад.