Сентябрь - Мехмет Рауф

всегда мечтая лишь о том, чтобы просто быть рядом с ней, понимая, что не имеет на это никакого права, в отчаянии думал: «Но к чему все это приведет?» – и чувствовал себя раздавленным. С ужасом он осознавал, что его страсть разгорается все сильнее и однажды он не выдержит и закричит.

Сюрейя среди всех этих грандиозных планов скучал по своей скромной лодке. Суад размышляла, что жизнь, где бы и как бы она ни протекала, полна разрушительной стойкости; и все трое, по разным причинам, испытывали одинаковую душевную тяжесть, которая сжимала их сердца.

Иногда они выходили в море по ночам. Суад становилась у руля, а один из мужчин брался за весла. В этих плаваниях, где тишину нарушали лишь редкие слова, среди моря, неба и пугающих берегов, то в лунном свете, то в темных волнах, они спускались по воде до Бююкдере и возвращались обратно. Возвращались молчаливыми и унылыми. Затем все расходились по своим комнатам, обремененные собственными мыслями и тоской, притворяясь усталыми, чтобы скрыть душевное беспокойство.

Однако Неджиб с каждым днем все больше ощущал свое бессилие перед собственной страстью. Его сильная привязанность превратилась в неутолимую жажду, разросшаяся в нем страсть требовала подпитки и жаждала проникнуть в душу Суад. Желание всегда быть рядом с ней теперь переросло в стремление слиться с ней воедино. В конце концов, это стало его навязчивой идеей.

Однажды он встал поздно и отправился в купальню. Бьющиеся друг о друга волны играли неровную мелодию, их звук усиливался и отражался от стен купальни. Тело его, еще под влиянием утренней расслабленности, одеревенело, когда он, едва проснувшись, начал раздеваться в задумчивости, охваченный тревогой. В прохладном морском воздухе ему вдруг показалось, что он умирает. Все вокруг было окутано ее благоуханием.

Этот аромат был единственной частицей Суад, которой Неджиб действительно обладал, – он всегда казался ему частью ее дыхания. Это не был запах цветка или листьев; этот проникающий в самую душу аромат, непохожий ни на что известное, был словно само дыхание ее существа. Неджиб считал его благоуханием души Суад – настолько уникальным, настолько сокровенным.

В этом аромате таилась вся загадочность Суад, вся ее женственность, заставлявшая сердце трепетать. Он исходил от самой ее сути, был самой ее эссенцией. И теперь, в морском воздухе, этот дивный запах смешивался с теплом ее тела.

Его чувства невыносимо обострились – все тело дрожало в измождении. Откуда шел этот запах? Остался ли он потому, что Суад купалась здесь до него? Как могли морские течения и ветер не рассеять этот аромат?

Когда Неджиб вошел в воду, то с удивлением осознал, что никогда раньше не думал об этом – мысль о том, что и она купалась здесь, в этой самой воде, наполнила его странным спокойствием, заглушающим все желания.

Он погрузился в воду, опьяненный, как облаками, охваченный бесконечным чувственным упоением. Ему чудилось, что он видит здесь Суад – ее плечи, руки, шею, полуприкрытые одеждой. Он готов был потерять сознание.

Чтобы продлить это ощущение, он закрыл глаза, позволив воде нести его, покачиваясь на волнах. Ошеломленный этими мыслями, отрешенный от всего, он предавался мечтам. Каждый раз, представляя ее здесь, вдыхая ее след, он чувствовал, как опьянение уносит его в бездонные морские глубины.

Когда Неджиб наконец вышел из воды, это чувство уже овладело им полностью. Теперь он будет жаждать моря с безумной страстью, в уединенные часы убегая в пустынные места, чтобы предаться тысячам пламенных обращений к ней, тысячам бесплодных фантазий.

Он думал о Суад – о самых тонких, самых сокровенных проявлениях ее женственности.

«Ах, если бы я мог умереть…» – думал он, веря в то, что только тогда его счастье стало бы полным.

Когда ее аромат – тот самый, что поднимался от ее шеи, – одурманивал его, его охватывала потребность рыдать, задыхаться, упасть на землю и умереть. Чтобы удержаться от этого, он мучительно напрягал всю свою волю. В одно мгновение он становился пленником тысячи чувств, тысячи мыслей, тысячи образов, испытывая мучительные, но все же блаженные сердечные трепетания.

– Ну и ну, вот это любовь к морю! – подшучивал Сюрейя, на что Неджиб весело отвечал:

– Что, раз у тебя есть лодка, ты считаешь себя хозяином всего моря, да?

Но даже в эти моменты легкого балагурства Неджиб не мог отделаться от мысли о подлинном положении вещей и ужасался своему внутреннему чудовищу. Ведь когда он разговаривал с Сюрейей, обращался к нему, мысль о том, что он бесчестно использует его доверие, словно совершая ужасное преступление, раньше даже не приходила ему в голову.

И вот Неджиб осознавал, что даже в те моменты, когда все вокруг имели бы полное право назвать его преступником, он не находил в себе никакой разницы с теми временами, когда его совесть была чиста. Он просто плыл по течению своих чувств, полностью отдавшись их бурному потоку.

Однажды вечером они собирались сбежать в Тарабью и вернуться обратно. Спускаясь вниз, Неджиб заметил на пианино зонтик и перчатки Суад. Внезапно он не смог устоять перед желанием вдохнуть ее аромат, исходивший от них. Дрожа, он наклонился и поднес перчатки к губам. О, этот дивный запах, всегда витавший в воздухе, теперь был в его руках! Ткань перчаток была такой же мягкой и нежной, как ее руки, и ему казалось, будто он действительно вдыхает аромат ее кожи.

На мгновение его охватила горькая тоска при мысли, каким бы счастьем было украсть их и спрятать. Бледный, дрожащий, словно совершающий преступление, он сунул одну из перчаток в карман.

Суад заметила пропажу одной перчатки только в коляске. Она качала головой и никак не могла согласиться с тем, будто взяла только одну перчатку. Суад точно помнила, что положила обе вместе с зонтиком на пианино, и когда брала их, там больше ничего не оставалось.

– Может, ты уронила ее, пока шла к коляске? – предположил Сюрейя.

Неджиб, непрерывно болтая с Сюрейей, придумывал нелепые вопросы, лишь бы отвлечь Суад от размышлений. Он боялся ее задумчивого взгляда.

– Странно, куда же она подевалась? Ясно же, что… – бормотала Суад.

Ему казалось, что перчатка вот-вот выскользнет из кармана и крикнет: «Вот же я!» – и сердце его бешено колотилось.

Но история эта вскоре была забыта, и перчатка стала его единственным сокровищем, самой драгоценной вещью. Та перчатка, словно живая, казалась ему самой рукой Суад. И обладание этой рукой сводило Неджиба с ума от счастья.

9

Суад подняла голову от шитья и, увидев в дверях