Сентябрь - Мехмет Рауф

Три дня он метался, не отдавая себе отчета, где и как существует. На четвертый день, после рассказа друга, ему пришла мысль отправиться в отель в Тарабье – тот славился весельем в этом сезоне. Однако письмо от Сюрейи нарушило эти планы.

Сюрейя писал:

«Суад напомнила мне… Впрочем, нам, мужчинам, и не стоит напоминать, какими забывчивыми мы можем быть в таких делах. Оказывается, третьего июля – шестая годовщина нашей свадьбы. Мы хотим устроить небольшой семейный праздник и, перебрав всех родственников, решили пригласить только тебя. Мать я тоже известил, но точно знаю, что она не приедет. Не буду расписывать программу – так у тебя будет больше надежды, и ты приедешь скорее».

«Бедный, бедный Сюрейя!» – подумал Неджиб. Каким смешным и жалким казался сейчас ему его друг с этой лодкой, с программой праздника, с его годовщиной! Но разве сам он не был столь же смешон, столь же беспомощен?

Сначала Неджиб едва не поддался желанию обмануть самого себя – броситься туда, чтобы увидеть все своими глазами, удостовериться и тем самым достичь вершины своих мучений. Но затем, испросив в тот же день позволения, он решил отправиться прямо в отель в Тарабью и, раз уж это его больше не касалось, постараться вовсе не думать об этом.

Когда он увидел Суад, его сердце не дрогнуло. При виде ее ясных глаз его охватило лишь одно желание – разрыдаться. А она, напротив, была оживлена, нарядна – и, о Аллах, так прекрасна! – и что-то рассказывала.

Ханым-эфенди так и не приехала, даже няня не смогла присоединиться к ним, так что в тот день их осталось всего трое. Сюрейя и Суад выглядели такими радостными, такими счастливыми, что Неджиб изо всех сил старался тоже выглядеть веселым рядом с ними.

Но в конце обеда одна фраза стала для него глотком целительного бальзама, выпитого залпом, – она вмиг уняла все его муки, наполнив душу безмерным облегчением и утешением. Сюрейя, перечисляя проделки Суад, вдруг воскликнул:

– Ах, главное-то забыл! Если бы ты знал, Неджиб, Суад же теперь просто кладезь секретов! Представляешь, что от меня скрывала!

Оказалось, Суад обнаружила, но не рассказала мужу о тайном романе соседей. Хотя и сам Сюрейя кое-что заподозрил, заметив, как некий молодой человек часто бродит поблизости.

Сначала Неджибу показалось, будто он слушает историю, сочиненную Суад, чтобы отвести от себя подозрения мужа. Но когда Сюрейя рассказал, как они однажды ночью перепугались от внезапного шума, сомнений не осталось.

Выяснилось, что свекор, чей сын был в отъезде, застукал невестку, передававшую любовное письмо в окно, и поднял крик. Сюрейя, хохоча, живописал сцену и, потрясая в воздухе вилкой, жаловался на то, что Суад догадалась обо всем раньше:

– Видишь?! А от меня скрывала!

Но Неджиб уже не слушал. Кровь ударила ему в голову с такой силой, что ему показалось – он задохнется. Радость была столь невыносима, что, едва встав из-за стола, он бросился в свою комнату и, запершись, начал бормотать как безумный. Сжимая грудь, он шептал:

– Не она… Не она… Слава тебе, Аллах!

Затем, обращаясь к самому себе:

– Ах, я зверь! Ах, разбойник! Суад, Суад, прости меня!.. Хотя нет – не прощай! Если бы ты знала, то возненавидела бы меня! Я усомнился в самом чистом ангеле на свете!

Вдруг он увидел себя в зеркале напротив. Его лицо изменилось, а глаза смотрели таким странным взглядом, что он замер. Эти глаза, казалось, вопрошали его из зеркала:

– Отчего?

Да, в чем была причина всех этих мук ревности? Да еще к тому же ревности неосознанной, необоснованной? И отчего, произнося ее имя – просто «Суад», – он испытывал такое наслаждение?

Его глаза потемнели, взгляд стал безумным. На мгновение Неджиб испугался собственного отражения, и он отпрянул от зеркала. Лицо его было мертвенно-бледным.

8

Последующие дни стали для Неджиба самым счастливым временем за многие годы – словно пробуждение после кошмарного сна, длившегося несколько безумных дней. Он жил в тишине, среди ароматов моря, между водой и небом, все больше отдаваясь охватившему его чувству утраты, добровольно погружаясь в него, равнодушно наблюдая, как проходят дни.

Усталые от утренних прогулок на лодке, измученные ветром и солнцем, с нервами, успокоенными песнями волн, с глазами, уставшими от яркого света, они возвращались домой, где их ждали прохладная тень, приготовленная еда и приветливая улыбка – все это было как целебный бальзам для больной души.

Иногда после полудня, когда ветер стихал, они втроем устраивались в плетеных креслах на балконе и, утопая в подушках, предавались ленивому сну под палящим июльским солнцем.

Неджиб уже начал считать этот дом своим. Чтобы не уезжать из этих мест, он хотел поселиться в отеле в Тарабье, наслушавшись восторженных рассказов о том месте. Но Сюрейя так настойчиво уговаривал его провести сезон вместе, что ему пришлось согласиться.

Няня Бехидже иногда скрашивала их ленивые часы. С коробкой спичек и пепельницей в руках она приходила к ним и, отказываясь от предложенного кресла, усаживалась на маленький коврик на полу и погружалась в курение.

– Опять началось! – ворчал Сюрейя.

– А у вас разве лучше? – огрызалась она, жалуясь на пианино.

Суад занималась музыкой каждый день, и пальцы ее обретали прежнюю ловкость. Стоило им лишь немного посидеть в тишине, как Неджиб взглядом умолял ее, и она тотчас вставала с приятной улыбкой, спрашивая: «Ну, что сегодня разучим?» Так постепенно сложился целый репертуар. Бывало, полюбив какую-то мелодию, они потом надолго забывали о ней, потому как новых произведений было еще так много! Неджиб упрашивал сыграть их, а Суад жаловалась, что у нее нет времени.

Пока они занимались за пианино, Сюрейя подшучивал над няней. Мужчины отдыхали в табачном дыму, изредка прерывая молчание, а когда у няни заканчивалось терпение и она пыталась от них сбежать, Сюрейя не давал ей этого сделать – это всегда вызывало всеобщий смех.

Неджиб пережил здесь такие мгновения, которые никогда не сможет забыть. Музыка пробуждала в его душе все способности, мечты и стремления, наполняла его жаждой любви и самопожертвования – потребностями, которые, будучи неутолимыми, сначала сладко волновали, а потом мучительно терзали его. Чаще всего это было не столько печалью, сколько тоской по всем недостижимым прекрасным вещам, в которой он утопал, обманывая самого себя.

Когда он подходил поблагодарить Суад после игры, его взгляд иногда скользил с нот на ее руки, а затем