Сентябрь - Мехмет Рауф

Хаджер пристально смотрела на него явно обиженным взглядом, словно спрашивая: «Ну что, теперь будешь часто бывать у нас, да?» – и в ее глазах читалось такое огорчение, что Неджиб содрогнулся, уловив в этом недобрый смысл.

Ханым-эфенди, как всегда, тихо улыбалась, сохраняя прежний облик заботы и готовности всем помочь. Она долго расспрашивала о сыне и невестке, жалуясь, что не может их навестить: «А им надо бы хоть изредка приезжать, не так ли?»

Неджиб с трудом дотянул на виноградниках до четверга и уехал рано утром первым же поездом; однако добраться до Босфора за нотами смог только после полудня. Исказив эту деталь в свою пользу и немного приукрасив рассказ о жизни на острове, он замолчал, после чего Сюрейя воскликнул:

– Ну что, пойдем куда-нибудь! Разве мы не собирались гулять?

7

На этот раз Неджиб провел целую неделю в Пазарбаши. По утрам, не в силах противостоять настойчивости Сюрейи, он сопровождал его на яхте. Страсть Сюрейи к парусам достигла такой степени, что заставляла его пренебрегать всем остальным. Июньские бризы доставляли им огромное удовольствие; каждую ночь наблюдение за погодой и попытки Сюрейи угадать завтрашний ветер вызывали улыбки у Неджиба и Суад.

Штиль приводил Сюрейю в бешенство, и он целыми днями нервно следил за направлением ветра; дважды они застряли на полпути и ужинали только в семь вечера. Сюрейя лишь пожимал плечами, оправдываясь: «Что поделаешь, у каждого удовольствия есть своя цена!»

Однажды Суад отправилась с ними, но в другие дни лодка уходила слишком рано, и она не могла бросить дела. Неджиб удивлялся, почему Сюрейя не мог подождать еще час, когда Суад освободится.

Когда они возвращались, то обычно заставали Суад за шитьем, а ужин уже был готов. После еды, выйдя на балкон, Сюрейя выдерживал от силы полчаса, а затем подавал знак лодочнику. Суад и Неджиб пытались удержать его, но безуспешно… Лишь однажды им с огромным трудом удалось оставить его дома, но тот день прошел в сплошных вздохах о парусах, что утомило и их самих.

– Я же не вмешиваюсь в ваши занятия пианино, так оставьте и меня в покое, – говорил Сюрейя.

Когда он уходил, Суад и Неджиб либо разговаривали, наблюдая за лодкой вдали, либо занимались музыкой. В эти июньские утра, начиная с разговоров о лодке и переходя на другие темы, Неджиб все больше восхищался рассудительностью Суад, ее красотой, ее кротким и спокойным нравом.

Пианино стало для них обоих большим развлечением. Суад разучивала по утрам ноты, привезенные Неджибом, а вечером играла для него. Порой, когда у нее не получалось исполнить выученное в его присутствии, она сердилась: «Я два утра потратила на это ради вас!»

Было одно попурри из «Маскарада», которым Неджиб заслушивался.

– Я готов слушать это целый год! – смеялся он. Некоторые мелодии поначалу им не нравились, но потом доставляли глубокое наслаждение. Так было с «Чистой, как ангел» из «Травиаты», «О, мое горе, да смилуется над тобой небо!» из «Аиды» и «Прощай, уже поздно» из «Фауста».

Но больше всего их завораживала «Манон Леско». Финал третьего акта – «Да, я безумец; смотри, как я плачу…», – они повторяли снова и снова. «Ах, Манон!» – пел Неджиб, а пианино, тихо стеная, помогало им забыть обо всем на свете.

Затем шли веселые мелодии: вступление к «Травиате», марш из «Кармен», начало четвертого акта приводили Неджиба в восторг.

– Ах, «Сельская честь»[22], – вздыхал он. Но Суад легко давались лишь песнь вина и ария Лолы; когда же она бралась за крупные партии – «Сицилиану», «Интермеццо» или «Молитву», – ее пальцы путались, и она, откладывая ноты, бормотала:

– Тут нужен месяц упражнений…

Зато более легкие вещи она играла одну за другой. Верди был их любимым композитором. Оба слушали его произведения с благоговением. Теперь им полюбился и Пуччини, но Суад, смеясь, признавалась, что в этом году даже не притронулась к «Манон Леско»:

– Я ни на что и не надеялась, – говорила она.

И Суад принялась рассказывать, откуда взялась эта страсть к музыке: как ее отец, уже после сорока, вернувшись из поездки по Европе, внезапно увлекся виолончелью, запретил дочери уд и канун[23] и заставил ее учиться игре на фортепиано.

А пока от порывов ветра на окнах развевались занавески, в комнате царило теплое, сокровенное уютное сияние солнца – и в этой тишине, в этом блаженстве, опьяненный музыкой, Неджиб забывал себя, весь мир, все на свете. Возвращение Сюрейи служило для них сигналом: они тут же собирались и уходили гулять.

– Няня, идем с нами! – смеялась Суад, но няня Бехидже предпочитала оставаться на ялы.

– Идите, идите, детки, да хранит вас Аллах! – провожала она их.

Теперь это стало почти что традицией – каждый вечер они отправлялись гулять по дороге на Кавак. Порой, пройдя мимо караульного поста, они заходили в маленький сад. Сюрейя всякий раз с улыбкой читал вывеску у входа: «Сад утонченных красот». Для Неджиба это было самое прекрасное место на Босфоре – настолько, что все остальные он просто забывал. Здесь взору открывалось такое безбрежное пространство, что представить себе что-либо величественнее было невозможно. Море расстилалось у их ног, сверкая всеми оттенками негодующей лазури, а горизонт, сливаясь с чередой холмов, убегающих друг за другом, таял в голубоватой дымке.

Неджиб удивлялся сам себе и, не находя иного объяснения, говорил: «Просто таково мое восприятие!» – ведь после долгой жизни в суете потребность в тишине была совершенно естественной. Всю прошлую зиму он, словно жалкий комок пыли, кружил в вихре Бейоглу, пока не оборвалась его мучительная связь. Теперь его душа и тело жаждали покоя и надежды. А эта искренность, эта непринужденная близость, эта чистота и тишина, этот ангельский покой, заставлявший забыть о низости человеческой натуры, – все это очищало его от скверны. Казалось, он наконец исцелился от затяжной нравственной болезни, вышел из нее обновленным.

Прежние выводы, к которым он пришел, все больше отдаляясь от людей после горького опыта, теперь казались ему жестокими и поспешными. Он признавал, что нет ничего глупее того, чтобы выносить категоричные суждения о таких вещах, корил себя за несправедливость и в душе просил прощения у всех женщин, подобных Суад, – этих возвышенных существ. Взгляд Суад, наполненный такой чистотой и безмятежностью, трогал его до слез. Во всем