Сентябрь - Мехмет Рауф

– Неужели все такие же, как я? – смеялся Неджиб про себя над теми, кто мнил себя знатоками жизни. – Все дело в ошибке обобщения! – твердил он. – Взглянуть на мир узко и сделать выводы… Вот оно, преступление! О, пусть все простят меня.

Потом, думая, что сам же и расплачивается за это, он всем сердцем, с великой жаждой молил, чтобы настал наконец час счастья. Главным было найти женщину, подобную ей. Молодой мужчина колебался: «Возможно ли это? Есть ли та женщина, что своими гладкими, как шелк, руками залечит его сомнения, еще не зажившие раны, окружит его честной и спокойной жизнью, окутает ароматами благополучия?»

Неджиб был поглощен этими мыслями каждый раз во время их прогулок. Однажды вечером, возвращаясь из Бююкдере, он вздрогнул, когда Сюрейя между делом сказал:

– Да, друг мой, тебе пора жениться!

Неджиб рассмеялся. Еще три месяца назад яростно отвергавший саму мысль о браке, теперь он, как шестнадцатилетний школяр, серьезно обдумывал ее – и это рассмешило его. Но мысль обмануться, ошибиться пугала его до глубины души.

Воображая себе женщину вроде Суад, Неджиб то и дело видел перед глазами бесконечную вереницу замужних дам – и в такие моменты на мгновение вновь становился прежним Неджибом, лишь презрительно пожимающим плечами.

Как-то раз, сделав вид, что обижен на Сюрейю, ушедшего без него, потому что сам он не смог проснуться рано утром, Неджиб на самом деле с удовольствием растянулся в солнечных бликах комнаты – рядом с няней Бехидже, курившей сигарету, – и наблюдал, как Суад, сидя напротив, занимается шитьем. Эта семейная идиллия вызывала у него все большую симпатию. Суад, время от времени роняя небрежные фразы, то и дело отрывалась от работы, вскидывала голову и рассеянным взглядом искала на воде лодку. На ней была тонкая льняная блуза в полоску, а волосы, почти каштанового цвета, вздымались над ее головой, словно легкое облако. Зрелище было столь прекрасным, что он мысленно заключил: «Несомненно, шитье делает женщин прекраснее», – но тут же, услышав в себе голос прежнего Неджиба, добавил: «Но и заставляет задуматься!»

Да, Суад действительно казалась рассеянной, однако всякий раз, когда ее взгляд, полный беспокойства, находил на воде лодку, в глазах ее появлялось такое умиротворение, что догадаться о причине ее задумчивости было нетрудно.

«Ах, как же она любит!» – подумал он, и сердце его сжалось. Ведь даже будь у него такая жена – мог ли бы он быть уверен, что сумеет заслужить любовь, подобную той, что Суад дарила Сюрейе?

И вот, улучив момент, он заговорил с ней, излив все свои мысли о браке. Ему страстно хотелось рассказать ей о том, каким спасением, каким источником душевных сил стала она для него, сказать: «Я женюсь – но найдите мне такую, как вы!» Однако слова застревали у него в горле. Молодой мужчина не видел в этом признании ничего предосудительного, но так и не мог решиться высказать их вслух.

Няня не была помехой – та, казалось, даже не понимала, о чем идет речь; да и скрывать от нее что-либо не имело смысла. И потому, долго и витиевато рассуждая о том, как Суад изменила его, как стала для него оазисом надежды среди пустыни его жизни, он так и не решался перейти к главному.

Суад слушала его спокойно, иногда посмеиваясь над его прежними нелестными мнениями о женщинах:

– Ох, да все совсем не так! Как же вы обманулись!

Она знала многих девушек, каждая из которых, по ее мнению, могла бы ему понравиться.

И когда Суад наконец спросила: «Ну, скажите же, какую невесту вы ищете?» – он замер.

Пожав плечами, он пробормотал:

– Да какую угодно… Главное – чтобы у нее был подходящий характер.

Тогда Суад снова задала вопрос, ей были нужны подробности. Она все спрашивала и спрашивала, пока Неджиб наконец не сказал:

– Пусть будет такая, как вы! – И тут же покраснел, даже сам не зная почему.

Всегда спокойное лицо Суад слегка зарделось, и она, помолчав, подняла глаза:

– Благодарю вас… Но оставьте комплименты для другого раза.

Он обрадовался, что самое трудное уже сказано, и признался, что боится жениться именно потому, что не надеется встретить женщину, подобную ей. По мере его слов смущение Суад рассеивалось.

– Но ведь их так много! – восклицала она. – Вы просто не видели… Да и не могли увидеть. Вы растрачиваете свою способность любить – а сколько их вокруг… сколько их!..

Она печально качала головой, повторяя:

– Сколько их!..

Да, «сколько» – но Неджиб видел их всех и понял: жить стоит лишь с такой, как Суад. Он снисходительно относился к ее поверхностным, по его мнению, суждениям о женщинах, считал их даже неким ее украшением – ведь она сама была женщиной.

«Она не знает зла, не ведает грязи…» – думал он.

Вскоре он понял, что Суад восприняла сказанное им слово «характер» как «изящество» или «красота». Тогда он принялся объяснять – долго, обстоятельно, подбирая примеры, страдая от недостатка слов. Он говорил о том, что называл «ангельской природой»: о том, как кротость, терпение, нежность, тихая улыбка делают женщину достойной обожания.

– Так вы можете полюбить женщину за терпение и стойкость? – спросила Суад.

Неджиб снова пустился в объяснения: как это украшает женственность, как молчаливая улыбка исцеляет усталые, израненные мужские сердца.

Суад отложила шитье, подперла голову рукой и слушала. «Если бы и Сюрейя так думал…» – мелькнуло у нее в голове, но вслух она не проронила ни слова.

Когда Неджиб закончил, она лишь рассмеялась:

– Вряд ли это важнее обеда!

Неджиб так и не понял, что она на самом деле думала обо всем этом.

Прозрение пришло за столом. Разговор невольно возобновился в присутствии Сюрейи. Суад завела речь о женитьбе:

– Для него это трудно.

– Почему? – спросил Сюрейя.

Неджиб на мгновение покраснел, представив, как она скажет: «Он ищет такую, как я». Но Суад лишь слегка запнулась:

– Он… просто слишком разборчив.

Эти слова заставили его сердце трепетать. Он был бесконечно рад, что она утаила правду, – и эта радость наполнила всю его душу. Мысль об их общей тайне волновала его, он возвращался к ней снова и снова.

Однако через два дня случилось нечто такое, что нарушило весь его душевный покой.

В тот день после полудня они втроем отправились в сад – стояла та самая пора, когда бухты и заливы Босфора окутываются дымкой, а море, утомленное