(Не) разведись со мной! - Настя Любимка

Доводилось ли мне вообще видеть такое на его лице? Кажется, что нет…

Затем отец резко вскочил из-за стола, так поспешно, что нож упал на пол с резким звоном.

— Каролина? — произнес он.

В его голосе было слишком много эмоций: испуг, неверие, досада… И что-то похожее на вину, но настолько слабое, что я не позволила себе в неё поверить.

Я уже смотрела не на него.

Мачеха застыла, сравнявшись по цвету с той самой скатертью. Губы её дрогнули, затем сжались. В глазах, обычно холодных и расчетливых, металась паника. Она не знала, что делать. Не знала, куда деть руки, куда смотреть, как снова натянуть на лицо привычную маску добродетели.

Милиса выглядела не лучше. Нежный румянец, ещё мгновение назад делавший сестру очаровательной, исчез, оставив лицо тусклым и растерянным.

— Каро… дочь моя… — Голос отца прозвучал столь нежно, что я едва удержала бесстрастное лицо. — Мы… мы полагали, ты нездорова.

Дочь моя. Надо же!

От этих слов внутри всё болезненно передернулось. Как ловко попытался укрыться за нежностью, которой мне так отчаянно не хватало все эти годы. Мачеха тут же поднялась следом, но сделала это слишком быстро. Стул с противным визгом отъехал назад.

— Разумеется, мы велели передать, чтобы тебя не тревожили, — заговорила она с натянутой улыбкой. — Ты ведь так жаловалась на мигрень. Ах, бедное дитя, зачем же ты встала?

Голос мачехи лился тягучей патокой, приторной, отравленной. Забота, которой она прикрывалась, вызывала во мне отвращение. Раньше, может быть, я бы растерялась, и позволила бы им говорить за меня. Но теперь…

— Добрый вечер, — произнесла я, глядя исключительно на эрцгерцога.

Мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. И только боги знали, каких мне усилий стоило не дать ему дрогнуть. А потом опустилась в реверансе, приветствуя исключительно дедушку.

— Моя мигрень давно прошла… — Поиграем, дорогие родственнички, поиграем! — И мне было сказано, что прощальный ужин отменен.

Тишина, образовавшаяся после моих слов, легла на мою измученную душу бальзамом.

Ну же. Как вы выкрутитесь в этот раз?

Папенька резко повернулся к жене. Леди Эмилия моргнула, и на миг её лицо будто пошло трещинами: под маской заботливой хозяйки мелькнула настоящая, животная паника. Такая неприглядная, что она тут же попыталась спрятать её за возмущением, за обидой, за привычным благородным недоумением.

— Быть такого не может!

Милиса опустила взгляд в тарелку ещё ниже, почти втянув голову в плечи. Она точно желала стать невидимой, чтобы скрыть всю ненависть и злость во взгляде, обращенном ко мне. От ярости её руки дрожали так сильно, что лежащая рядом вилка забилась о край тарелки частым тонким звоном: тинь, тинь, тинь. Этот жалкий звук был громче любых оправданий.

Эрцгерцог Ардор медленно отложил салфетку. Движение было неторопливым, почти ленивым, но от него по комнате словно прошел холод.

— Отменен? — переспросил он.

Мачеха побледнела ещё сильнее и крепко вцепилась в обивку своего стула, за который буквально секунду назад зашла, словно пыталась спрятаться за ним, как за щитом.

— Недоразумение, ваша светлость. Ужасная ошибка прислуги. Я немедленно разберусь.

— Останьтесь, — тихо бросил эрцгерцог, но даже крик не прозвучал бы так жутко.

Мачеха замерла так и не сделав шага, а я направилась к деду — туда в противоположную часть стола, где по левую руку от него было свободное место. Каждый мой шаг по полу звучал отчетливо, как очень громко тикающие часы, которые что-то отсчитывали. Я наслаждалась тем, как отец побледнел еще сильнее, как на его виске выступила жилка — явный призрак бессилья. Он точно мысленно искал слова, объяснение, спасение, однако, не находил ничего, кроме дрожащей улыбки.

— Дедушка, — я впервые так обратилась к эрцгерцогу Ардору. Впервые за обе жизни! — Я боялась, что вы уедете, так и не простившись со мной. Я была не права… Мне так жаль, что я была так глупа и пряталась от вас все эти годы, не желая бередить свои раны и совсем не думая о ваших. Вы… простите меня?

Эрцгерцог изумлённо смотрел на меня и молчал, словно мысленно раз за разом прокручивая то, что я уже успела сказать и, собственно, совершенно не веря услышанному. Впрочем, не мне жаловаться — сама виновата в том, что у него такая реакция.

— Мне снилась матушка, — тихо продолжила, глядя на дедушку. — Я так давно ее не видела. Она плакала и говорила, что папушка ни в чем не виноват, и что я не должна обижать того, кого она так сильно любила… Она по волосам меня гладила… И сетовала, что нельзя давать родным уезжать с тяжёлым сердцем. Дедушка, мама ведь говорила о тебе?

Конечно, о нем. Вообще, мне, конечно, никто не снился. И о том, что мама так когда-то называла дедушку, я узнала случайно, когда в прошлом подслушала воркование отца с мачехой, который в очень пренебрежительной манере отзывался об эрцгерцоге. Тогда он достаточно громко смеялся над этим прозвищем, постоянно повторяя, что моя мать даже на официальных приемах могла так обратиться к своему отцу и великий эрцгерцог ей это позволял.

А я… только сейчас наконец осознала, как сильно мой дед любил свою дочь! Естественно, что Перолаку никогда не постичь такой любви к своим детям! Даже его любовь к Милисе — суррогат.

Эрцгерцог вздрогнул. Его пальцы, до этого неподвижно лежавшие на коленях, медленно сжались до побелевших суставов. Взгляд, тяжелый и властный, вдруг потерял сталь, и передо мной оказался не великий эрцгерцог Ардор, не глава древнего рода, перед которым склоняли головы герцоги и графы, а просто человек, который слишком долго хоронил в себе любовь. Он молчал так долго, что у меня защипало глаза и перехватило дыхание. Я уже почти испугалась, что сказала лишнее, что коснулась того, к чему прикасаться не имела права даже я.

Его стул с тихим скрипом отъехал назад, и этот звук в наступившей тишине показался мне оглушительным. Дедушка был высок, с прямой осанкой и явно военной выправкой, величественен, но прямо сейчас в каждом его движении скользили напряженность и осторожность, словно он боялся спугнуть меня. Словно не верил, что стоит ему сделать шаг и я не исчезну, не отпряну, не убегу, вновь обвинив в смерти матери…

Я смотрела на него задрав голову и внезапно почувствовала себя совсем маленькой. Не взрослой женщиной, прожившей две жизни и слишком многое знающей о предательстве, боли и смерти. Не наследницей и не пешкой в чужих руках, а девочкой, которая когда-то потеряла мать и так отчаянно испугалась