(Не) разведись со мной! - Настя Любимка

новой боли, что предпочла отвернуться от единственного человека, который мог разделить её горе. Губы дедушки дрогнули, так словно он хотел что-то сказать, но не смог. Лишь выдохнул рвано и глухо. А потом он наклонился и обнял меня. Крепко и почти отчаянно. Одной рукой он прижал меня к себе за плечи, другой осторожно коснулся моего затылка, как будто приглашая меня прижаться к его груди щекой. Я чувствовала, как его ладонь подрагивала на моих волосах.

И я не выдержала.

Слёзы хлынули сами. Я вцепилась в его камзол, уткнулась лицом ему в грудь и впервые за очень долгое время позволила себе плакать не из страха, не от бессилия, не от злости, а от облегчения. От того, что меня не оттолкнули. От того, что меня всё еще ждали.

— Глупая девочка, — прошептал эрцгерцог. — Моя бедная, упрямая, несчастная девочка… Как же ты могла подумать, что я ждал от тебя извинений?

— Но я… — попыталась возразить я, всхлипнув. — Я столько лет…

— Ты была ребенком, — перебил он, но не грубо, а так, что спорить стало невозможно. — Дитя, потерявшее мать.

— Я обижала вас, — прошептала я. — Отворачивалась. Никогда не отвечала на письма. Не приезжала к вам. И даже когда вы сами…

Голос сорвался, прошлая жизнь и эта, слились хороводом воспоминаний о том, как я поступала! Подарки, которые я демонстративно откладывала в сторону и требовала выкинуть. Короткие и сдержанные письма, адресованные дедушкой мне, где между строчками всегда пряталась осторожная надежда, безжалостно жглись в камине. Его визиты, во время которых я пряталась то за головной болью, то за усталостью, то за уроками с учителями, да за чем угодно, лишь бы наша встреча не состоялась!

А он всё равно приезжал. Не навязывался и не требовал, хотя имел на то полное право. Просто приезжал, снова и снова.

— Я должен был быть настойчивее, — прошептал дедушка.

Я резко подняла голову, заметив, как в уголках глаз дедушки блестит влага. И от этого у меня внутри всё перевернулось.

— Нет, — выдохнула я. — Не говорите так, пожалуйста!

На его губах появилась слабая улыбка.

— Значит, мы оба будем учиться не брать на себя чужую вину?

Я невольно улыбнулась.

— Мама называла вас «папушка», — сказала я, не отводя взгляда. — Правда?

Его лицо изменилось мгновенно: дрогнули ресницы, взгляд стал рассеянным, словно он смотрел куда-то вдаль. Туда, где моя мать была еще жива. Где она, смеясь, могла нарушать этикет на официальном приеме и называть грозного эрцгерцога смешным домашним прозвищем. И где он позволял ей это потому, что любил.

— Правда, — ответил он едва слышно. — Только она одна.

Я снова уткнулась ему в грудь.

— Значит, мама говорила о вас, — прошептала я. — Даже если это был просто сон… она любила вас, теперь я знаю это…

Дедушка неловко погладил мою щеку, как будто давно отвык от таких жестов.

— Она была доброй, — сказал он. — Упрямой и слишком доверчивой к тем, кого любила, но при этом беспощадной к тем, кто причинял боль слабым. Она смеялась так, что в доме становилось светлее. А когда родилась ты…

Его голос оборвался, а я затаила дыхание.

— Когда ты родилась, она написала мне письмо, — продолжил дедушка после паузы и процитировал строчку из письма. — «Папушка, у неё твои глаза и твой цвет волос. Боюсь, характер тоже будет нашим общим. Приезжай скорее, ты должен увидеть свою внучку».

— У вас есть это письмо? — прошептала я.

— Есть, — дедушка чуть отстранился и посмотрел на меня. — Я храню все, что связано с вами…

Слезы снова покатились по щекам. Сколько же всего у меня отняли? Драгоценные воспоминания, которые могли быть и которых не стало. Письма матушки, рассказы о ней… Тепло и нежность. У меня отняли любящего дедушку, и сделали так, чтобы я сама считала это своим выбором. Много лет мачеха с Милисой настраивали меня против него, с попустительства отца, но это не оправдание. Чем я думала? Где были мои мозги?! Ради их дешёвого одобрения отталкивала единственного, искренне любящего меня человека. Только в этот момент я в полной мере осознала, как много потеряла в прошлом.

Перолак Диэйт. Только от имени отца внутри яркой свечой вспыхнул гнев, но я потушила его. Сегодня я получила назад не оружие против отца и мачехи. Я обрела семью.

— Можно… — я запнулась, внезапно смутившись собственной просьбы. — Можно я когда-нибудь прочитаю его?

— Зачем откладывать? Можно даже сейчас, если ты захочешь. Я привез шкатулку с письмами…

— Хочу! — выпалила я. — Очень хочу!

— Каро, доченька моя. Но сначала стоит поужинать! — голос отца прозвучал неожиданно.

Я забылась! Забыла, что мы с дедушкой не одни, и что нашему общению есть свидетели.

Свидетели, которым совершенно не нужно, чтобы мы оказались наедине!

— Перолак, какие проблемы? Прикажи слугам принести ужин для Каролины в ее покои…

— В твои, дедушка. — Поспешно поправила его. — Я… так много хочу спросить о матушке! Боюсь, мне будет очень совестно, если мы проболтаем долго и тебе придется в ночи идти в гостевое крыло, а не сразу лечь отдыхать.

Отец с мачехой быстро переглянулись, тревожно, по-настоящему испугавшись. Батюшка растерялся. С одной стороны, не смел перечить эрцгерцогу, но с другой оставлять меня с дедушкой наедине боялся до дрожи. Вдруг я скажу лишнее? Вдруг правда о том, что они натворили, сорвется с моих губ? Они поняли друг друга без слов. Мачеха решила действовать и тут же шагнула вперед, растянув губы в притворной улыбке:

— Каролина, девочка моя, ну куда ты в таком заплаканном виде?! Дай я хоть слёзки тебе вытру!

Её голос лился мягкой и спокойной рекой, той самой фальшивой заботой, которую я сама лишь недавно научилась распознавать. Леди Эмилия мягко, почти незаметно оттеснила меня от дедушки и увела в сторону, доставая кружевной платок. Коснулась им моего лица, бережно, на виду у всех. А потом наклонилась, будто обнимая, и пальцы её впились в мои предплечья так больно, что я едва не вскрикнула.

— Не знаю, что ты замыслила, — прошипела она мне в ухо, — но хорошенько думай, что и кому говоришь. Ты же не хочешь расстроить любимого папочку?

Применила ранее безотказный аргумент! Она умела виртуозно играть на моих эмоциях, подавляя нужное ей. Сколько раз я сносила унижения и молча терпела обиды, только бы не расстраивать лишний раз отца. Которому не было до меня дела! Но теперь во мне что-то изменилось. И, кажется, мачеха это почувствовала. Потому и добавила уже не просьбу, а угрозу:

— Помни, что в своём доме он всегда знает, кто и