Френдзона - Анна Белинская

Богдан пожимает плечами и желает ей доброй ночи. Проходит вперёд, а я отстаю. Делаю шаги, глядя себе под ноги, ощущая, как очередной дается с трудом. Я спиной чувствую ее взгляд. Он жжет мне между лопаток. Всё, что исходит от Филатовой, ощущаю с особой остротой и силой. И я знаю, что должен уйти. Знаю, но не отдаю себе отчета, когда торможу, предупреждая Богдана:

– Я догоню.

Тот оборачивается. Быстро сканирует мою рожу, усмехаясь:

– Ну понятно. Давай, – машет рукой и припускает в шаге. – Только комнатой не ошибись! – орет, отвернувшись.

– Не забудь запереться! – психую в ответ.

– Не моей, Стёпыч, не моей! – Он скрывается за дверьми корпуса.

У меня еще есть время одуматься, не усложнять себе жизнь и убраться отсюда, но я, как самый изощренный мазохист, набираю в грудь больше воздуха и разворачиваюсь.

Она сопровождает прищуром каждый мой шаг. Видит, как я двигаюсь в ее сторону. Расслаблена и предельно спокойна, не подозревая, как меня кумарит, когда она вот так смотрит.

Подружка моя. Юлька Филатова.

– Не спится? – Смотрю на нее сверху вниз.

Филатова опирается на ладони по бокам от себя, болтает босыми стопами в воде и крутит головой, подняв ко мне свое лицо. На нем блики от водной глади бассейна ласкают скулы, улыбающиеся губы и яркие глаза в опушке русых ресниц.

Кончики её распущенных длинных волос подметают деревянный настил, а рядом брошены сланцы.

– Всегда мучаюсь бессонницей в ночь перед важным событием: в детстве – перед соревнованиями, в институте – перед экзаменами, – вздыхает она. – Садись. – И хлопает ладонью рядом с собой.

Она так проста. Искренна, радушна и может позволить себе вести себя открыто, без оглядки и не натягивая сову на глобус, как это делаю я, чтобы притянуть за уши хотя бы какие-нибудь доводы, почему, бл*ть, я не могу этого сделать – свободно поболтать с подругой своего детства. Этим мы и в детстве отличались: я заглядывал ей в рот, а она смотрела сквозь меня.

Я все еще могу пожелать ей спокойного сна и уйти. Могу, но делаю иное, сбрасывая свои кроссовки, следом носки и падая рядом.

Опускаю ноги в воду. Она ощутимо прохладнее, чем температура воздуха, и я чувствую, как приятное покалывание обволакивает мои ступни, делая их легкими, словно сбросил с них железные кандалы.

– Переживаешь? – смотрю на нее.

Между нами каких-то жалких полметра, но они разделяют нас на расстояние «дружбы». Это, примерно, как до линии горизонта.

– Даже больше, чем Соня, – мягко улыбается. – Знаешь… – Юлькины интонации наполняются оттенками вкрадчивости. – Мне кажется, что завтра уже не будет той Софи, которую я знаю с детства. Будет другая, замужняя женщина, – Филатова поджимает губы, печально вздохнув, и переводит взгляд на водную гладь бассейна.

Ее профиль по-детски милый.

Запоминаю. Фиксирую. Фотографирую. Сохраняю.

Эта прога Филатовой, наивной и сентиментальной, совершенно отличается от предыдущей версии, но вся фишка в том, что мне заходит любая.

Я не знаю, что ей ответить. Вести с ней философские беседы на ночь глядя меня не прельщает. Я вообще сейчас туго соображаю, поэтому тоже отворачиваюсь, чтобы больше ею не дышать.

Смотрю вперёд. На противоположной стороне негромко переговаривается компания молодых людей, устроившихся в шезлонгах. Бассейн пуст, и в это позднее время находиться в нем запрещено, но я с удовольствием нарушил бы правила и сиганул в него с головой, чтобы остудить свой кипящий мозг.

Втягиваю влажный воздух. Охлаждаю хотя бы легкие.

– Что там у тебя? – Легкое прикосновение, бьющее приличным разрядом. – Магнолия. – Юлька забирает из моих рук бутон, который все это время неосознанно перебирал в пальцах.

Магнолия…

Филатова наклоняется и втягивает аромат душистого цветка. И даже это движение мне видится возбуждающим, а если так, то я стопроцентно снова болен.

– Теплый… – Юлька поглаживает бархатные лепестки, а затем поднимает на меня свои голубые глаза, в которых отражаются блики от подсветки бассейна. – А ты знал, что температура внутри бутона магнолии на десять градусов выше температуры окружающей среды? Поэтому на ощупь он теплый. – И сует мне мой же цветок.

– Нет, – улыбаюсь и трогаю лепесток, ощущая тепло, о котором только что рассказала Юлька. – Удивительно.

Поразительно, насколько меняется восприятие человеком одно и того же фактора при разных условиях! Если бы сейчас Филатова задвинула о том, что мы находимся на побережье у океана, я бы бесспорно поверил.

Юлька забирает бутон и, лукаво улыбнувшись, перебрасывает тяжёлые волосы на одно плечо, заправляет выбившиеся прядки за ушко и туда же пристраивает цветок.

– Красиво? – спрашивает.

На секунду подвисаю. Обрабатываю. И болезненно морщусь, потому что это «охрененно красиво» наглядно транслирует мой младший брат, упакованный в шортах.

Забрасываю ногу на ногу.

Бл*ть, понимаю, что Юлька-то без задней мысли ляпнула, не подозревая, что мои мысли сейчас как раз-таки и задние, и передние, и горизонтальные, и во всех чертовых плоскостях.

– Неплохо, – откашлявшись, выдаю. Неплохо… Ну ни придурок? Еще какой придурок, когда вскидываю руку и делаю вид, будто поправляю цветок, а сам фанатично касаюсь ее волос. – Так лучше… – С трудом отдираю пальцы, замечая, как девчонка пугливо вздрагивает.

Глава 20. Степан

Звезды сегодня низкие и по-особенному яркие.

Я забиваю свою голову вот такой романтичной пошлятиной, чтобы вытеснить «недружеские» мысли, которые не имеют ничего общего с понятием «дружба».

Смотреть на Филатову, ощущать ее присутствие, но не касаться – та еще жесткая ломка, но меня снова затягивает в эту ловушку.

Ворую ее профиль, искоса поглядывая на «подружку», и гашу, гашу, гашу в себе желание видеть этот цветок в волосах единственной вещью на ее теле.

– А скажи что-нибудь на иврите. – Юлька внезапно поворачивается в момент, который я упускаю, оказываясь застигнутым врасплох.

Неожиданная просьба!

Моя подружка болтает ногами в воде, образуя на глади расползающиеся в стороны круги, и смотрит на меня с восторгом и предвкушением.

– Что сказать? – уточняю хрипло. Если она надеется услышать стихи Бродского, то однозначно мимо, поскольку в моей башке звенят фразы, не совсем подходящие для «подруги».

– Ну-у… – задумывается Юлька, закусив нижнюю губку, – скажи, например, как будет… – Она вскидывает голову вверх. – Звездное небо! Да! Звёздное небо! – улыбается.

– Шимай зроиха кохавим, —отвечаю я.

– Как сложно! – смеется она. – А луна?

– Ярэах.

– Ярэах, – повторяет, пробуя на вкус. – А вода?

– Майм.

– Майм. А скажи что-нибудь смешное?

Приподнимаю брови, прося уточнить.

– Ну, чтобы звучало смешно, – лукаво щурится Юлька.

– Тебе не понравится, – улыбаюсь. В иврите полно слов, произношение которых русскоговорящего улыбнет, и большинство из них далеки от цензуры.

– Понравится. Давай, –