Френдзона - Анна Белинская

– Я предупреждал, – усмехаюсь в ответ и задумываюсь, подбирая слова полегче. – Мудаг, – выпаливаю.

Юлька молчит. Переваривает.

Секунду… Две…

А затем начинает хохотать.

– И что это означает?

– Беспокоиться, обеспокоенный, – перевожу, улыбаясь.

– Еще! – требует.

Вздыхаю и кручу головой, не стирая с лица придурковатой улыбки.

– Нисуй, – хмыкаю вместе с ней. Черт, живя в Израиле, я как-то не заморачивался над тем, как слышатся, порой, обиходные слова, а сейчас… я, как укуренный подросток, сижу с девчонкой и ржу над мизинцем.

– Господи! А это что?

– Эксперимент!

– Еще хочу! – Юлька вытягивает ноги из воды, разворачивается ко мне всем корпусом и садится по-турецки.

– Насуй.

– Это что-то обратное от нисуй? – хохочет Филатова.

– Переводится как женатый.

– Что?! – Юлькины глаза округляются до размеров блюдца. – Разница всего в букве!

Киваю, очерчивая ее улыбчивое, расслабленное лицо.

Не хочу, как же, твою мать, я не хочу влюбляться в тебя снова, Филатова! Что ж ты за зараза такая?!

Не знаю, что она улавливает в моем лице, но ее улыбка мгновенно гаснет, а линия губ становится ровной, натянутой.

– А теперь скажи что-нибудь красивое. – Она не просит – глядя мне в глаза, она требует. И теперь уже мне не до смеха и веселья.

Касаюсь взглядом ее губ, скул, поднимаюсь выше и провожу им по дуге тонких бровей, двигаюсь левее, оглаживая ушную раковину, и вдыхаю сладость магнолии, заправленной в волосы.

– Эт ая фэ, – сипло шепчу (прим.автора: с иврита – ты красивая).

Юлька опускает лицо и не просит меня ей перевести. На ее щеках горит румянец, а о том, что и где горит у меня, я просто промолчу.

Пока она не видит, мой взгляд спускается по ее телу ниже: объемная футболка скрывает от меня верхнюю часть тонкой фигуры, а вот нижнюю короткие шорты ни хрена не скрывают, давая возможность увидеть на щиколотке, чуть выше выступающей косточки, микроскопическую татуировку в виде… Не разберу: то ли цветок, то ли узор какой-то.

Филатова, ты серьезно?!

– Татуировка? – спрашиваю.

Юлька подбирается, выпрыгивает из румянца и смотрит на свою лодыжку, задумчиво скашивая брови, будто вспоминая о ее существовании в принципе.

– Да, – глубоко вздыхает она и поднимает лицо. Смотрит виновато. – Сделала после второго курса, но не спрашивай, зачем, – криво растягивает губы в улыбке. – Мне она не нравится.– И прячет ножку под другую. – А вот твоя мне нравилась, очень.

Меня подбрасывает, как от удара током. Прилично так тряхнуло.

Я понимаю, о чем она говорит, но старательно прячу внутренний хаос под внешнее равнодушие.

– Ой, а покажи! – вспыхивает Юлька.

– Юль, – предупреждаю, когда Филатова подается корпусом ко мне. – Юля! – почти рявкаю, перехватывая ее руки и, как обезумевшее животное, не соображая, валю ее на спину, распиная под собой.

В ее глазах первичный испуг.

Наши лица напротив друг друга, и между ними ровно то расстояние, когда еще один миллиметр навстречу, и наша дружба полетит к чертям.

Юлька судорожно носится немигающим взглядом по моему лицу, а спустя мгновение ее грудь начинает вздыматься подо мной часто и прерывисто.

Не дыши ты так! Не дыши, хара, твою мать! Иначе я решу, что…

Зараза ты, Филатова!

– Я ее свел. – отстраняюсь, собирая волю в кулак. – Нам пора, – по моему телу расползается дрожь.

Вздергиваю себя и поднимаю её.

Я на износе, и мне нужна трезвая голова.

– Да. Пора, – растерянно лопочет Филатова, впихивая стопы в сланцы.

Я делаю то же самое: бездумно натягиваю кроссовки, затолкав носки в карман шорт.

Мы торопливо входим в корпус. Молча поднимаемся на второй этаж. У дверей наших комнат останавливаемся.

– Спокойной ночи?

Это вопрос?

Хара, если это вопрос, то она ошибается! Ни о какой спокойной ночи речи быть не может, когда меня внутри прессингует!

Но я желаю выспаться хотя бы ей. И чтобы не натворить дичи, которой за этот резиновый вечер было и так до хрена, я прощаюсь с «подружкой» и вхожу в свою комнату, отрезая себя от нее.

Внутри темно.

Сжимаю ключ-карту в руке и стараюсь бесшумно сбросить кроссовки.

Когда я уходил, Сара копалась в телефоне, обиженная и злая.

Время близится к полуночи, но в Израиле часовой пояс аналогичный, поэтому, уверен, она спит.

Но Сара не спит. Я замечаю её сразу, как только вхожу в комнату. Обняв себя руками, она смотрит в окно.

Ее темный силуэт, напряженный и наэлектризованный, не предвещает мне ничего хорошего, но к этому я, кажется, уже сумел адаптироваться.

Стараться не шуметь больше не имеет смысла. Наоборот, я хочу, чтобы она меня услышала.

Бросаю карту на журнальный столик, подхожу ближе и встаю рядом.

Сара не смотрит на меня, но сейчас я замечаю, как ее плечи подрагивают.

– Сара, – окликаю ее.

От звука моего голоса, который в этой звенящей и давящей тишине отражается эхом от стен, девушка вздрагивает, но упрямо продолжает смотреть прямо перед собой – неотрывно, остро врезаясь в пространство.

Эта тишина давит на уши, и ее упрямство тоже.

Пихаю ладони в карманы и, сделав усталый выдох, поворачиваюсь к окну, получая от увиденного хлесткую, ощутимую пощечину и тупой удар в грудь.

Бл*ть!

Медленно, но шумно втягиваю воздух и таким же образом его выдыхаю.

В промежутке между нашими с Сарой выяснениями отношений я, твою мать, не потрудился поинтересоваться, какой фантастический вид открывается из наших окон.

Подсвеченный бассейн натягивает мои яйца до боли.

Это такое дерьмо! И оно, бл*ть, случилось.

Беспомощно растерев лицо ладонью, выдавливаю:

– Сара… – Вскидываю руку, пробуя осторожно коснуться напряженного плеча, но она резко оборачивается, отшатывается, как от прокаженного, и режет меня по живому.

В ее глазах слезы. Они метко бьют куда надо, заставляя в полной мере познать, какой я мудила.

– Сара…

– Шитук! – кричит она мне в лицо (с иврита: молчи!).

И я молчу, пропуская себя через мясорубку.

Несколько долгих секунд смотрю, как её слезы размазывают тушь по лицу. Отступаю и иду в душ, врубаю горячую воду и не закрываюсь.

Не закрываюсь…

На автомате сбрасываю с себя чертову одежду прямо на пол и встаю под тугие струи воды.

Я не чувствую, как они меня обжигают.

Я чувствую, как жжет слева в груди. Там печет мощнее, чем кипяток из-под крана.

Прикасаюсь к татуировке в виде заклятой буквы Ю, высеченной пожизненным клеймом, откидываюсь спиной на кафель, закрываю глаза, давая воде хлестать меня по щекам, и прикладываюсь несколько раз затылком, чтобы выбыть из себя дерьмо, но оно зловонит, подбрасывая картинку заплаканного лица моей девушки.

Глава 21. Юлия