Связанная с ним - Аврора Белль

— Боже... — выдохнула я, обезумев от бессилия, и с досадой провела обеими руками по лицу. Смех, вырвавшийся из меня, был чистым бредом, и хотя я смотрела в глаза Марко, я была уверена — он понимает, кому адресовано мое сообщение. — Я поняла. Ты злишься. Но я не могу изменить то, что случилось. Я твоя жена, а ты ведешь себя как дерьмовый муж, Тор. Я не прошу о многом. Что мне нужно сделать?

Я стояла, тяжело дыша, глядя в глаза Марко, умоляя хотя бы об уступке.

Марко остался непреклонен, но через мгновение потянулся к своей гарнитуре. Он снял её, и у меня сердце пропустило удар, когда он протянул её мне. Я дрожащими руками взяла её, медленно поднесла к уху, и раздался голос:

— Каждый раз, когда я начинаю верить, что всё налаживается, ты делаешь что-то, что возвращает нас к самому началу.

Звук его бархатистого тембра вызвал у меня мурашки по всему телу.

— Чего ты хочешь, Виттория?

Чего я хочу?

Я хочу выбраться. Выбраться из этой красивой, прославленной тюрьмы.

Мои губы задрожали, голос жалко сорвался, когда я с горечью обвинила его:

— Ты бросил меня.

— А ты разбила мне сердце, — отрезал он, и у меня скрутило живот от того, как легко он это признал. — Так что, думаю, мы в расчете.

Мое лицо исказилось, я опустила подбородок, плечи мелко затряслись, когда из глаз хлынули слезы. В тот момент я была убеждена: мы никогда не преодолеем это. Я заговорила сквозь рыдания:

— Тебе стоило убить меня.

Мое сердце разбилось окончательно, когда он согласился:

— Ты права. Мне стоило это сделать.

Я кивнула самой себе, шмыгнула носом и прошептала:

— Еще не поздно.

Этторе молчал целую вечность, но когда заговорил, я услышала в его голосе обиду:

— Как же легко для тебя было бы это сделать. Ты бы оставила меня мучиться с воспоминаниями о тебе, пока сама ушла бы от этой жизни. Нет. Если мне суждено страдать в этом существовании, то и ты будешь.

То, что он сказал дальше, было пропитанно льдом и яростью:

— В этой семье мы истекаем кровью вместе.

Эти последние слова отозвались во мне глубоким эхом, но если Этторе имел в виду семейную любовь и верность, то я восприняла их как угрозу. И я подумала о своей сестре.

В нашей семье мы не «истекали кровью вместе» — если Винченца начинала кровоточить, она без колебаний приставляла лезвие к моей плоти, чтобы пустить мою кровь точно так же. Мне стало ужасно — по-настоящему ужасно — от того, что это время вдали от неё было в чем-то приятным.

Я старалась не думать о том, чего она потребует от меня, если я когда-нибудь выберусь отсюда.

Я не хотела об этом думать.

Теперь, когда Даниэле возился с последним окном, прямо у кухни, я знала, что это мой единственный шанс поговорить с ним. Я встала с дивана, подошла к холодильнику и налила стакан воды. Я прислонилась к столешнице, прижала прохладный край стакана к губам и спросила:

— Как он? — прежде чем сделать глоток ледяной воды.

Даниэле не удостоил меня взглядом, продолжая устанавливать решетки снаружи. Он был отстраненным, насколько это вообще возможно, когда небрежно бросил:

— Он в порядке. Он отлично. Он занят делами на улицах и воспитанием своих детей. — Мое молчание заставило его мельком взглянуть на меня, прежде чем добавить: — Что? Ты думала, он будет убит горем? Пожалуйста. Ты была не более чем помехой на его радаре. Не льсти себе, милочка.

Я поставила стакан:

— Я не намекала, что он в отчаянии или что-то в этом роде.

Он просверлил отверстие, и когда закончил, пробормотал:

— Так что именно ты хочешь знать? — Другая сторона была закреплена, и пронзительный визг дрели был невыносим. — О-о, я понял тебя. — Снова та же ухмылка, и он поднял бровь. — Его постель не остыла, если ты к этому клонишь.

Вот как.

Онемение разлилось по груди.

Этторе — взрослый мужчина. Чисто сексуальный самец. Я ожидала, что он будет ждать? Ждать чего? Он ненавидел меня.

Пока я переживала начало нервного срыва, вежливость заставила меня спросить:

— А дети?

— Даже не помнят твоего имени, — бесстрастно ответил он.

Я понимала, что он делает. Даниэле пытался причинить мне боль, и ему это удавалось.

— Хорошо, — сказала я с каменным лицом, что было довольно трудно сделать, когда внутри всё плавилось.

Моё бегство в главную спальню было стремительным. Не знаю, как долго я там просидела на краю кровати, но опустилась тьма и поглотила меня целиком. Я услышала тяжелые шаги, приближающиеся к комнате, но не обратила на них внимания. Только когда зажегся свет, я подняла голову с колен, часто заморгала, привыкая к яркости, и увидела Марко, стоящего в открытом дверном проеме.

Я крепче обхватила колени руками и следила за ним взглядом, пока он входил в комнату, потянувшись к своей гарнитуре. Я не знала, что он задумал, но внимательно наблюдала, как он снял черный приемник с пояса и демонстративно положил устройство на туалетный столик. Затем он присел на изящный табурет, который, по идее, не должен был выдержать его массивную фигуру.

Он посмотрел, как я тихо раскачиваюсь, и сказал:

— Я слышал, что он сказал тебе. Наверное, мне не стоит вмешиваться, но ты должна знать — верить всему, что говорит Даниэле, не стоит.

Я долго молчала. Голос был хриплым, когда я спросила:

— Значит, он лжет?

— Не знаю, лжет ли он, но я точно знаю, что он ненавидит тебя и скажет всё что угодно, лишь бы тебе было больно.

Спасибо, Марко.

Я боролась с паникой, которая требовала выхода, и тихо проговорила:

— Я не знаю, как всё исправить.

— Ты не сможешь, — твердо ответил он.

Мой голос дрогнул:

— Должен же быть способ. — Я раскачивалась всё сильнее, вперед-назад, шепча: — Должен быть.

И тут терпение Марко лопнуло:

— Иисус Христос, Виттория! Думаю, я достаточно долго наблюдал, чтобы понять: ты не убийца. Но, черт возьми, будь разумной! Ты понимаешь, как тебе повезло