Связанная с ним - Аврора Белль

Когда я открыла входную дверь и Марко повернулся ко мне лицом, я подняла обе кружки с кофе в жесте капитуляции, выглядя слегка виноватой:

— Я подумала, если принесу тебе кофе, ты, возможно, позволишь мне посидеть на крыльце, пока мы будем его пить.

Марко посмотрел на меня свысока, и я стушевалась, выпалив:

— Я также хотела извиниться за то, как я с тобой обращалась. Ты просто делаешь свою работу, и было несправедливо с моей стороны так разговаривать с тобой в ту первую неделю. — Я на мгновение потеряла нить мыслей, добавив: — Мой отец был бы так разочарован. Он не так меня воспитывал. — Я моргнула, возвращаясь в реальность, нахмурилась и искренне добавила: — Прости меня, Марко.

После мгновения мучительной тишины Марко протянул руку и осторожно забрал у меня кружку:

— Можешь посидеть, но если попытаешься сбежать, я не буду церемониться, когда поймаю.

На моих губах расплылась медленная улыбка. Босиком я вышла на крыльцо и с радостью опустилась на первую ступеньку, купаясь в лучах солнца. Я закрыла глаза и подставила лицо нежному теплу, признавшись:

— Я не великий бегун. Мои «выдающиеся части тела» слишком сильно прыгают, а координации у меня ноль. Ты в безопасности от сегодняшней игры в догонялки.

Я удивленно посмотрела на него, когда он фыркнул от смеха. Я снова повернулась к солнцу и, достаточно подзарядив свою душу, не открывая глаз, спросила:

— Ты говорил с ним?

— Да, как раз сегодня утром.

Волоски у меня на затылке встали дыбом:

— О? — Пульс застучал в висках, но я постаралась, чтобы голос звучал безразлично. — Как он звучал?

— Устало.

Это заставило меня открыть глаза:

— Правда?

— Да, он устал. Почему ты удивлена? Между детьми, работой и тем бардаком, в который ты себя втянула, у него нет времени даже почесаться. — Моё лицо вытянулось, и чувство вины тяжело легло в желудок. Марко отпил кофе, бросив на меня понимающий взгляд: — Я вижу, у тебя что-то на уме. Давай, выкладывай.

Я сжимала кружку обеими руками, пока жар не начал жечь ладони:

— Моя сестра... — Часть меня не хотела знать ответ. — Она спрашивала обо мне?

Суровое выражение лица Марко смягчилось лишь на мгновение, когда он подтвердил мои подозрения:

— Думаю, один раз.

Один раз.

Вау. Я пыталась не чувствовать себя преданной, но это было сложно.

Я некоторое время молчала, переваривая эту крупицу информации. Когда острая боль сменилась тупой пульсацией, я медленно заговорила:

— Мне было лет двенадцать, когда я впервые это заметила. До того как умерла мама, когда Винченца была на тренировках или других занятиях, мама брала меня с собой в торговый центр. И каждый раз перед кассой я смотрела на конфеты и умоляла купить мне что-нибудь сладкое. Она почти всегда соглашалась. Но я никогда не могла взять себе что-то, не взяв при этом что-то для сестры. — я нахмурилась. — Помню, как однажды Винченца пришла домой с маленьким белым пакетиком. Она достала оттуда двойное шоколадное мороженое, а я по-детски спросила: «Эй, а для меня ты взяла?», на что она пожала плечами и ответила: «Прости, я не думала о тебе». — У меня защипало в глазах. Я часто заморгала. — Я знаю, это глупо... — Я тихо рассмеялась, чтобы скрыть комок в горле, но почувствовала ужасную печаль, объясняя: — С годами это стало очевиднее. — Я посмотрела в кружку. — Горькая пилюля — осознавать, что ты любишь кого-то больше, чем они когда-либо полюбят тебя.

Марко скривил губы:

— Эта история меня не удивляет. Твоя сестра — один из самых эгоцентричных людей, которых я встречал. Она классическая нарцисска.

Я закатила глаза, но без злости:

— Ну конечно, ты так скажешь. Мы по разные стороны кровавой вражды. И, будем честны, Винченца и Этторе никогда не найдут общий язык. Это сожженный мост, который уже никогда не починить.

Марко кивнул:

— Понимаю, учитывая их историю. Учитывая то, что произошло.

— Да, — выдохнула я. — Винченца ненавидит Этторе.

Горький смешок Марко заставил меня удивленно посмотреть на него. Увидев, что я не шучу, он поднял брови:

— Единственный человек, которого она должна ненавидеть, — это она сама.

Прошу прощения? Мгновение замешательства заставило меня замолчать:

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, из-за того, что случилось в ту ночь, — сказал он, как будто это всё объясняло.

То, как он посмотрел на меня в этот момент, вызвало еще одну короткую паузу.

Винченца, может, и была эгоисткой, но в том, что касалось нашего отца, я была на её стороне. Моя сестра имела право злиться. Мы имели право на боль.

Я нахмурилась, пересказывая самую важную часть той болезненной истории:

— Этторе застрелил моего отца. Он убил его. Почему Винченца должна чувствовать что-то, кроме ненависти к нему?

— Из-за того... что она сделала. — Я сидела на ступеньке, глядя на него, и наши лица выражали одинаковое негодование. Через некоторое время на лице Марко отразилось замешательство, и он сказал: — Ты не знаешь?

Я не знала, что именно, но то, как он это сказал, вызвало внутри предчувствие беды. Сердце забилось медленнее. У меня едва хватило сил задать тихий, но пугающий вопрос:

— Знаю что?

Не нужно быть гением, чтобы заметить момент, когда он понял, что сболтнул лишнее. Марко сдал назад. Он встал во весь рост, вручил мне свою полупустую кружку и открыл входную дверь:

— Это семейное дело, и тебе стоит обсудить его с сестрой, когда появится шанс. — Он подтолкнул меня внутрь, но прежде чем закрыть дверь, он помедлил. Он покачал головой, зная, что не должен говорить то, что собирается, но не смог удержаться: — Ты никогда не задумывалась об этом?

— Задумывалась о чем? — прозвучал мой растерянный ответ.

Он облизнул губы и произвел:

— После смерти твоего отца твоя семья потеряла место за главным столом, а Этторе вышел сухим из воды. Не было никакого возмездия. Твой дядя никогда не искал мести. И ты никогда не останавливалась, чтобы подумать почему?

Я слышала эту историю бесчисленное количество раз.