Запретный плод - Юлия Александровна Лавряшина

– Я хочу вылепить тебя. Я это сделаю.

– Но не прямо же сейчас…

– Сейчас – нет. Или сотворить тебя из мрамора? Нет, он холодный. Знаешь, твоего тела достойна слоновая кость.

– Слоновая кость?

– Она выглядит теплой. Мне жаль, что невозможно увидеть статую Зевса работы Фидия. Ну, ты знаешь: одно из чудес света… Считается, что ему впервые удалось добиться видимости живой кожи. Ты хочешь золотые одежды, как у Зевса?

– Сейчас я не хочу никаких одежд.

Умолкнув, Макс вынудил ее чуть раздвинуть ноги, огладил влажную кожу, слегка тронул пальцем то, что уже ожидало его прикосновения. Потом нажал сильнее, пустив в ее тело тот разряд, который так и подбрасывал его. Его палец скользнул внутрь, заставив вспомнить одного из Людовиков, утверждавшего, что он – не импотент, пока у него есть хоть один палец.

– Макс, – простонала она умоляюще, – нам нужно ехать.

– Еще полчаса уже ничего не решают, – прошептал он.

Как ни странно, добравшись до спальни в ее квартире, они оба опять уснули мгновенно. Макс только успел восхититься тридцатидвухдюймовым «Филипсом», стоявшим в гостиной, включил его, пришел в восторг от объемности изображения и сочности цветов, пощелкал кнопками пульта.

– А еще и разноцветная подсветка сзади включается. – Она показала нужную кнопку. – Выключи свет, красота будет потрясающая.

Он бегом бросился к выключателю. Уселся с пультом на ковре. Ребенок, дорвавшийся до чуда. С улыбкой выслушивая его восторги, Ольга завела будильник на шесть часов, чтобы еще успеть покидать что-нибудь в сумку. Подарок Софи она надеялась купить прямо в Шереметьево-2. Если не сушки, так что-нибудь исконно русское – метелку какую-нибудь с домовенком, валенки, на худой конец. Где только девочка будет их носить? В Париже зимой хоть выпадает снег? Ольга была там весной и летом и ничего не знала о зиме. Впрочем, злые морозы прошлого года, кажется, сковали не только Москву, но и всю Европу.

Вскочив от пиликанья будильника, она на цыпочках бросилась в душ, только вскользь взглянув на Макса. Руки его кажутся особенно темными на постельном белье… Лицо какого-то восточного ангела. Если только в восточных религиях есть ангелы… В буддизме? Кажется, нет. Никогда особенно не интересовалась им, а ведь такое приятное отношение ко всему миру – главенство наслаждения, и никакого тебе чувства вины. Макс не унаследовал случайно этого мировосприятия? Что за крови намешаны в нем? Кажется, она уже собиралась об этом разузнать, припомнилось Ольге. Теперь, пожалуй, можно и спросить. Потом. Пусть поспит… Он так хорошо спит.

Струи своего душа оказались привычнее. Ольге всегда приходилось делать над собой усилие, чтобы просто выключить воду – такое наслаждение! Но сейчас и на это не оставалось времени, сын ждал ее. Быстро промокнув полотенцем капли воды, она накинула белый махровый халат и выскочила из ванной. Почему она не спросила у Пашки, что там у них с погодой? Если так же, как в Москве, надо захватить зонт, и любимый свитерок, кстати в Париже и купленный в бутике на rue Grenelle, куда не заглядывали туристы, только французы. Софи открыла ей этот райский уголок парижского шопинга. Удовольствие оказалось по-настоящему дорогим, поэтому Ольга осилила один тончайший свитер. Зато он облегал тело так изысканно, что даже ей самой казалось, будто ее грудь приподнималась от удовольствия.

Надо было взять что-нибудь на случай, если сын пригласит ее в ресторан… Лучше выбрать темное, чтобы не выделяться среди француженок. Слава богу, она не блондинка. Во Франции светлые волосы все равно, что табличка «Чужак». Правда, и у них имеется Катрин Денев… Вот женщина, неподвластная времени! В каком-то фильме у ее героини тоже был роман с молодым мужчиной…

Мотнув головой («Хватит об этом!»), Ольга быстро пролистнула платья: могла бы заранее хотя бы подумать о гардеробе для Парижа! Но ни о чем, кроме своей одержимости человеком, спавшим в соседней комнате, как-то не думалось… Теперь придется выбирать наспех.

Стянула с вешалки платье, купленное у Gucci в Третьяковском проезде, что внушало надежду на подлинность вещи. Хотя Макс утверждал обратное… Правда, он, кажется, говорил не о бутиках «Mercury». Смотрела на него, любовалась, вбирала эту красоту, чтобы наполниться ею, насладиться, а что говорил – толком и не запоминала. Нельзя так. Если он поймает ее на невнимательности, может решить, что ей просто наплевать на его слова. И опять всплывет это идиотское понятие о «мальчике-игрушке», а он может еще и добавить «сексуальной игрушке». Уже сейчас понятно, что невозможно оскорбить его сильнее…

Застегнув сумку, Ольга насыпала в две керамические миски мюсли, залила йогуртом, включила чайник, решив ограничиться растворимым кофе – варить уже некогда. И вдруг замерла, поймав себя на том, что впервые за долгое время готовит завтрак не только для себя. Улыбка тронула губы, да так и осталась. Она донесла ее до постели Макса, позволила себе полюбоваться им еще несколько секунд. Мышцы расслаблены, текучи… Когда он собран, в руках чувствуется сила, совсем не юношеская, только познающая себя, – мужская. Он уже знает, на что способен, но в лице еще сохраняется какая-то особая нетронутость Маугли. С тигром уже сражался, но женщины еще не познал… Зацеловать бы его сейчас до одури, задохнуться его запахом, собрать со всего тела, ничего не пугаясь, ничем не брезгуя. Если любишь человека, в его теле не может быть неприятных мест.

Переведя дыхание, Ольга осторожно коснулась смуглого плеча:

– Мой хороший, пора вставать!

Можно было не будить его, оставить здесь досматривать сон, но накануне Макс так протестовал, чтобы его принимали за мальчишку, которому слабо́ проснуться раньше обычного. Ей не хотелось оставлять в его душе обиду. Если ее самолет так и не приземлится в Парижском аэропорту, пусть Макс хотя бы вспоминает их два дня и две ночи с нежностью…

Он подскочил, растерянно заморгал:

– Что? Я проспал?

– Главное, ты завтрак не проспал. – Ольга поцеловала его горячую со сна щеку. – Вставай, солнышко…

Взъерошенный, полуголый, в одних белых плавках, он выбрался из постели, зевнул во весь рот – сама невинность. У нее сердце зашлось от восторга и нежности. Так и припасть бы щекой к его коленям, распластаться на полу, как перед божеством…

– Ой, извини. – Макс зажал рот ладонью.

Она ласково шлепнула его:

– Беги, умывайся! Пора ехать.

Пока его не было, нанесла легкий макияж. Умела делать это быстро, профессия приучила. Не всегда гримеры оказывались на месте… Француженки позволяют себе днем обходиться без косметики, но Ольга казалась себе не одетой, если на ее ресницах не было туши. Макс не шарахнулся от нее с утра. Кажется, даже не заметил разницы, уже хорошо. Правда, она и не злоупотребляла гримом, этого ей в театре хватало за глаза. Когда появился уже причесанный Макс, она уже была одета и готова к выходу.

«Хоть бы за мою расческу зацепился его волосок». У нее заныло сердце, словно им предстояло проститься навсегда. И точно почувствовав в ней зародившуюся тоску, Макс быстро подошел и прижал ее. Полминуты отчаянных попыток вжиться друг в друга так, чтоб не разъединить…

Ольга высвободилась первой:

– Пойдем, перекусим.

Он покорно отправился за ней на