48 минут. Пепел - Виктория Юрьевна Побединская

Наполнив первое ведро, Рейвен берется за следующее, вдвое больше. Закончив, покрепче хватает в каждую руку по ноше, натужно поднимается и кое-как делает шаг. Потом еще и еще один, стараясь не расплескать ни капли, а может, не упасть. Металлические ручки врезаются в крошечные ладони, но девушку это не останавливает. Добравшись до печки, она встает ногами на стул и поочередно выливает воду из ведер в бак. Потом возвращается к раковине и снова принимается за дело. Холодные брызги, отскакивая от металла, разлетаются в разные стороны, попадая на мое лицо, и я отсаживаюсь подальше.

– Зачем так много? – спрашиваю я, прикидывая в уме, для чего может понадобиться столько кипятка.

– Хочу в кои-то веки нормально помыться, – отвечает Рейвен, закрывая кран. – В комнате, где свален реквизит, нашлась ванна. – Наклонившись, она заговорщически шепчет: – Я все утро ее оттирала от всякого дерьма, осталось только воды натаскать, пока кто-нибудь из парней туда не вломился. Если хочешь, валяй следом. Я не против. Только после меня.

– Хорошо. Но не нужно тебе самой наверх эти ведра тащить.

– Справлюсь, – отвечает Рейвен, бросая на меня недовольный взгляд. – Не такая уж и немощная.

В ее голосе слышны горделивые нотки, так что я просто молча наблюдаю за ней, пока с лестницы до нас не доносятся шаги. Так ходит только один человек. Каждый стук каблука – как профессионально поставленный удар, а интервалы между ними настолько точны, что его походку можно использовать вместо метронома.

– Давай попросим Шона, – предлагаю я. – Хотя бы просто поднять наверх. Мы не скажем ему зачем.

Фигура парня тут же появляется в дверном проеме, заполняя его почти целиком.

– Звала? – спрашивает он. Я оглядываюсь на Рейвен. Та недовольно хмурится:

– Помоги поднять воду по лестнице. До общей комнаты, пожалуйста. Дальше мы сами.

– Без проблем, – отвечает Шон и подхватывает оба ведра, будто они ничего не весят. У Рейвен темнеет лицо.

– Да уж, спасибо, – цедит она, провожая его недовольным взглядом. Опускается на корточки и принимается тыкать палкой угольки в печке.

– Если тебе нужна помощь, – говорю я, – что-то отнести или поднять, обращайся. Шон никогда не откажет.

– О, я не сомневаюсь, – качает она головой. – Он-то уж точно.

Я усаживаюсь поудобнее, сложив руки на груди, недовольно гляжу на нее.

– Каждый раз, когда говоришь о нем, у тебя даже голос меняется. Чего ты цепляешься?

– Да не цепляюсь я, тебе кажется.

– Ведь это же Шон, – смеюсь я. – Господи, да в его поведении даже придраться не к чему.

– Вот этим он и раздражает. Будь хоть чуточку менее идеальным, было бы легче его присутствие переварить. Не в моем вкусе.

– А кто в твоем? – вырывается случайно, но я затаиваю дыхание, ожидая ответа.

– Никто. Я предпочитаю свободу, – отвечает Рей. Пару минут мы молчим, каждая занимаясь своим делом, как вдруг она добавляет: – Только посмотри, – и, кивнув в сторону коридора, кривится, словно увидела что-то непристойное. – Разве такой может нравиться?

Я оборачиваюсь и внимательно разглядываю вернувшегося Рида, словно за прошедший месяц что-то в нем могло измениться. Весь его вид буквально кричит в противовес ее реакции: широкие плечи, мужественный подбородок, идеальный рельеф мышц, который весьма соблазнительно просвечивает сквозь тонкий джемпер. Да весь он настолько ладно сложен, как будто его талантливый скульптор создавал. Хочется подойти и потыкать, настоящий ли.

– Ты уверена, что мы говорим про одного и того же Шона? – удивленно вопрошаю я, пытаясь уловить логику ее мыслей.

– Если ты имеешь в виду того, в котором все слишком, то да, – невозмутимо отзывается Рейвен.

– Разве красоты может быть слишком?

– Если человек страдает от нее – вполне.

– То есть?

– Забудь, – Рейвен отмахивается.

Некоторое время мы молчим, а потом она все же хватает ведро с водой и тащит наверх. Самостоятельно.

***

К вечеру начинается дождь и поднимается ветер. Театр ежится, скрипит оконными рамами и недовольно стонет. Но несмотря на погоду и осознание, что наше спокойствие – лишь короткая передышка, всех охватывает радостное возбуждение.

Едва удерживая блюдо, доверху заполненное горячим ароматным картофелем, я застываю у входа, опираясь плечом на косяк, и любуюсь, понимая, что мы впервые ужинаем все вместе. В эти стены медленно возвращается жизнь. Оказывается, что бесконечное бормотание и копошение может успокаивать; там, где собирается компания больше трех, всегда теплее, а ароматы свежеприготовленной еды, заполняющие каждый угол крошечной спальни, могут радовать не меньше, чем запах Рождества. Даже Джесс оттаивает, становясь чуть менее хмурым и сосредоточенным, и перестает копировать Ника – все равно этот недовольный прищур ему никогда не превзойти, – даже вклинивается в общие разговоры парой реплик – почти не высокомерно, немного едко разве что. Ник смотрит на него с одобрением, улыбаясь лишь глазами. Со стороны может показаться, что отношения между ними натянуты, ни о каком братском тепле и речи быть не может. Но только на первый взгляд. Если присмотреться, можно заметить их почти бессловесные диалоги, пересечение взглядов, будто в поисках одобрения. А большего, видимо, и не требуется.

Отогнув край одеяла, Джесс выглядывает в занавешенное окно. Проверяет, все ли спокойно, и возвращается за стол к остальным. Арт, как обычно, извергает бесконечные словесные потоки, Ник, соскучившись по его болтовне, выглядит так, будто ему это до безумия нравится, – то есть крайне недружелюбным и хмурым, – а в целом происходящее кажется таким естественным, словно мы одна большая семья. Громкая и галдящая, драчливая и вечно чем-то недовольная, а еще – самая настоящая.

Перекинув ноги через подлокотник соседнего кресла, Кавано доказывает что-то, только я абсолютно не понимаю, о чем спор.

– С детства мальчики дергают девочек за волосы и бегают за ними, пугая ящерицами. Те в свою очередь обзывают их вонючками. Закон гендерного равновесия.

Шон смотрит на него исподлобья. Ворошит короткие русые волосы и ведет плечом.

– Тебе не кажется, что мы уже давно не в том возрасте?

– О, еще как в том. Просто мы юность просрали. Пока другие задирали девчонкам юбки, мы драили казармы. Испорченное детство, брат. Это на всю жизнь травма.

Я бросаю мимолетный взгляд на два пустующих места – возле Джесса и справа от Ника. Он кладет руку на спинку свободного кресла, сжимая пальцами потертую обивку. Я чувствую, что стоит, наверное, сесть с ним рядом, но щеки покрываются предательским румянцем. Чтобы скрыть смущение, принимаюсь раскладывать тарелки, пытаясь потянуть время. Кто-то неосторожно задевает меня локтем.

– А мне кажется, все это глупости, – протолкнувшись мимо, Рейвен ставит на стол банку с ложками. Те, подпрыгнув,