48 минут. Пепел - Виктория Юрьевна Побединская

Она бесцеремонно плюхается около Ника, а я стискиваю зубы, браня себя за нерешительность, и с досадой сажусь напротив.

– Как и чувства? – вдруг вмешивается Шон. – Их тоже можно?

Арт посылает мне многозначительный взгляд, который невозможно не заметить, и, сделав глазами дугу, возвращается к Рейвен.

– Бьюсь об заклад, ты терпеть не можешь зимние праздники, – подначивает он. – Начиная с Рождества и заканчивая Днем всех влюбленных.

– Очевидно.

Она пододвигает к себе тяжелое блюдо и накладывает на тарелку несколько дымящихся клубней.

– Ты не ответила на вопрос, – вдруг настаивает Шон.

– Разумеется, можно, Рид, – отвечает девушка с набитым ртом. – Жаль, учимся мы этому поздно. Приходится потом терпеть последствия. – И тут же меняет тему: – Кто готовил? Так вкусно.

– Я, – подобрав то, что вывалилось, и затолкав в рот, отвечает Арт.

–Это же просто божественно! Серьезно, ты?

– Не веришь? – Он изгибает светлую бровь. – Детка, разве я стал бы лгать о чем-то столь святом, как еда?

Все дружно смеются.

– Ник говорил, что Виола готовит не очень, но ни разу не упоминал, что Кавано – прирожденный повар, – не унимается Рейвен.

– Он жаловался, что я не умею готовить? – Я поднимаю взгляд на Ника. Он не удостаивает меня ответным, рассматривая содержимое тарелки, но уголок его рта дергается.

– Еще как, – фыркает Рейвен, облизнув кончики пальцев. – Было там что-то про стрихнин, но я не запомнила.

Я умолкаю, делая вид, что не услышала, но в глубине души усмиряю желание наподдать Нику как следует – и даже синяки на его лице не смогут заставить меня смилостивиться.

– Вот я люблю еду, поэтому и еда любит меня. У нас это взаимно, – отшучивается Арти.

А я тихо бурчу, вилкой превращая картофель в пюре:

– Куда ж без взаимности, – думая совершенно не о том, что лежит на моей тарелке.

Расходимся мы далеко за полночь, нарушив все мыслимые и немыслимые правила дневного распорядка. Свобода от дежурства означает мытье посуды, так что, сложив в стопку тарелки и водрузив их на поднос, я оборачиваюсь в поисках чего-то, чем эту гору можно перемыть.

– Арти, куда ты бросил мыло?! – раздраженно кричу я. Терпение к этому меня моменту оставляет, и торчать еще час на кухне нет ни сил, ни желания.

– Всё там, на месте.

Так как «там, на месте» в случае Арта может означать «где угодно во Вселенной», я решаю даже не пытаться выяснить и сэкономить время, как вдруг раздается голос Ника.

– Веснушка…

Застываю не дыша. Он никогда не называл меня так здесь, в реальности.

– Иди сюда, кажется, я нашел то, что ты ищешь.

Я оборачиваюсь в ту сторону, где Ник, придерживая рукой дверь, кивает на стоящую за ней коробку.

– Как ты меня назвал? – ошарашенно спрашиваю я и подхожу ближе. Все претензии, которые я хотела ему высказать час назад, застревают в горле.

Ник медленно опускается на корточки, достает из кучи хлама флакон со средством для мытья посуды, так же медленно поднимается, держась за стену, и ставит его на поднос.

– Это же очевидно. Возможно, я тебя удивлю, но посмотри в зеркало. – Он разворачивает меня лицом к треснутому стеклу, в котором в этот момент отражаемся мы оба. – Или у тебя со зрением проблемы?

– Нет.

На моем лице появляется глупая улыбка, от которой сводит скулы, а следом за ними – и сердце. Он ничего не помнит, но на ощупь, в темноте, все равно идет той же дорогой, прямо ко мне. Ник в ответ тоже растягивается в ухмылке.

– Вот это да, – приподняв бровь, удивляется парень. – И даже ни слова в ответ?

Его улыбка становится шире, и в отражении мелькают острые клыки, слегка выступающие за линию зубов. Всего секунда – но перед глазами само собой проносится, как он прихватывает ими мои губы, прижимаясь во влажном поцелуе. Я крепко зажмуриваюсь и тут же открываю глаза. Откуда такие мысли?

– Иди, – говорит Ник, подталкивая меня к двери и, не глядя больше в мою сторону, возвращается к парням, а я впервые ловлю себя на том, что отступаю, как не отступала в спорах с ним никогда. Если раньше мы цепляли друг друга, стоило только случайно пересечься, – это было столпом порядка, чем-то незыблемым, на чем держались наши взаимоотношения; теперь же в голове засело навязчивое чувство вины – доверься я ему в тот раз, ничего бы не случилось. И тогда пропасть между Ником, который бы не ушел, не был ранен и не ненавидел меня, и Ником, о котором я читала, ощущалась не так сильно. Внутри, в самом сердце так ярко щемит, так горько-сладко ноет от этой смеси прошлого и настоящего, что становится трудно дышать.

Это снова все тот же Ник. Угрюмый, нескладный, собранный из сплошных углов, на каждый из которых можно нечаянно напороться, всего лишь неосторожно приблизившись. И одновременно – абсолютно новый, незнакомый, которого хочется узнавать и узнавать еще целую вечность. От каждого шрама на тонких пальцах – до глаз, меняющих цвет в зависимости от настроения, от гадкого до фантастически ужасного. Но теперь я смотрю на него не как на головоломку из шипов, а как на тщательно собранный из мелких деталей механизм, идеально функционирующий в своей нетипичной для привычного мира сущности. То, что я называла скрытностью, оказалось попыткой спрятать ото всех то, что дорого, как он прятал воспоминания. Сарказм и вечное недовольство оказались корпусом, защищающим тонко чувствующее сердце, а бунтарский облик – попыткой сопротивляться правилам, которым он, в общем-то, никогда не умел подчиняться.

Я не знаю, в какой момент образ невыносимого типа пошел трещинами, а в какой – раскололся окончательно, но вдруг понимаю, чего не хотела бы точно – так это возвращать Ника из дневника. Потому что мне нравится и этот.

Глава 8. Я иду искать

Сегодняшнее утро снова началось с крика. В спальню ворвались звуки спора, а следом, как две черных всклоченных птицы, – их источники.

– Я принял решение и менять его не буду, – заявил Ник и, заметив меня, примостившуюся на подоконнике, понизил голос до шипения. – Не хочу провоцировать бойню. Мы улетаем через неделю.

– Коракс разрушил твою жизнь, убил…

– Хватит, – он вскинул руку, словно предупреждая. – Мне до тошноты надоело воевать.

– Вот только твои глаза говорят обратное.

Черты его лица заострились, как лезвие ножа.

– Все, чего я хочу, – так это убраться подальше, но с гарантиями, что больше никого не тронут.