48 минут. Пепел - Виктория Юрьевна Побединская

– Да.

В его ответном взгляде что-то меняется, острые углы смягчаются, и голос, прежде грубый и шершавый, превращается в дразнящий:

– Тебе все равно его не оплатить.

Вдохнув поглубже, я чувствую, как нежность к этому идиоту разливается внутри, словно патока, и растягиваюсь в широкой улыбке, понимая, как на самом деле по нему скучала. Невероятно. Ник протягивает руку, предлагая мир или дружбу – как будто мы знакомы всего пару минут. Как будто нас отбросило обратно в снежный декабрь, где все было запутано, но одновременно просто и понятно. Была я, и был он. И что-то неуловимое между нами, что сейчас возвращается, смывая недомолвки старых обид.

Хочется рассмеяться от всей души.

Хочется отвесить за все «хорошее» подзатыльник.

Хочется схватить его за рубашку, сминая ткань, и прижаться губами к его приоткрытым губам. Чтобы отпустило наконец нас обоих.

Но все, что я делаю, – надеваю на лицо позабытую усмешку и по пути к лестнице бросаю:

– Это мы еще посмотрим.

Ник не успевает ничего ответить, да и я чувствую, что ему все равно больше нечего сказать, но последнее, что я вижу, покидая чердак, – его широкую улыбку.

Глава 9. Ножи и братья

Этой ночью мне едва удается заснуть. Я вроде не сплю, лежу в полудреме, слышу скрип пола под ботинками дежурного, завывание ветра и потрескивание стекол – еще вчера передавали предупреждение об урагане, – но мне точно снится сон. Я бы запросто могла спутать его с реальностью, потому что все, чем я занимаюсь там, – разгребаю мусор и слоняюсь без дела по развалинам. Но в этот раз все иначе. Разбирая сваленный в углу театральный реквизит и одежду, большая часть которой превратилась в тряпки и отправится в печь, я замечаю среди вешалок серый чехол на замке.

– Это платье, – шепчу я, едва открыв металлическую молнию. Того же цвета, что и военная форма парней, но с открытыми плечами и корсетом, завязки на котором притягивают взгляд. Не могу удержаться, чтобы не погладить, пропустить прохладный шелк сквозь пальцы. Стыдно признаться, но мне хочется его надеть, и я без зазрения совести это делаю. Именно тут и понимаю, что всё не по-настоящему. Ведь платьям в казарме не место. Красота – первая жертва, принесенная во имя выживания. Я скидываю штаны из грубой ткани, стягиваю колючий свитер и касаюсь накрахмаленного кружева. Легкая ткань опутывает воздушным коконом, словно прохладные объятья, и от удовольствия я закрываю глаза.

– Ви, мне нужна твоя помощь.

Я вздрагиваю. Ник замирает у входа, оглядывая меня с головы до ног. В его руках походная аптечка, и выглядит он ровно так же, как в первую нашу встречу в поезде. Мне нравится. И вдруг я понимаю, насколько странно выгляжу в этом театральном костюме.

– Здесь холодно, – говорю я сиплым голосом, внутренне вспыхивая от того, давно ли он тут стоит и много ли видел, но прежде чем успеваю задать вопрос, парень качает головой: «Я не видел ничего».

И добавляет уже вслух:

– Помоги с перевязкой.

Мы одни в пустой комнате. Сжав ткань ворота в кулак, Ник стаскивает джемпер, наклоняется, чтобы сложить одежду, и я понимаю, что застыла, разглядывая ожившие движения черных ветвей на его спине. «Я видела всё». Вытаскиваю бинт и аккуратно разрываю упаковку. Руки совсем холодные, и я тру ладони друг о друга, чтобы согреть их, прежде чем коснуться его кожи.

– Ауч! – вскрикивает он, и я от неожиданности дергаюсь, испугавшись, что сделала ему больно. Но Ник самодовольно ухмыляется, что я повелась на его уловку.

– Очень остроумно, – бурчу я. – Тебе что, двенадцать?

Он ведет плечом и садится смирно, дожидаясь, пока я закончу. Его армейский жетон поблескивает в полумраке. Синяки на лице и теле полностью исчезли, порезы затянулись, и о событиях побега напоминает лишь рана от пули, которая больше не кровоточит.

– Кто это сделал? – спрашиваю я, касаясь ее кончиками пальцев.

– Тайлер, – отвечает Ник. – Но я заслужил. Я его предал, потому что помню, как сильно хотел обладать тобой. Но это были не мои желания. Его. Теперь же я не знаю, где заканчиваются его мысли и начинаются мои собственные.

На его лице так явно читается чувство вины, что у меня сжимается сердце. Застывшей статуей он пялится в потолок, будто надеясь увидеть там кого-то, и я зеркально повторяю его действия, но, когда опускаю взгляд, испуганно отдергиваю руки – они в грязи. Я пячусь, пока не ударяюсь лопатками в стену. Платье тоже безнадежно испорчено и испачкано. Оно висит лохмотьями, открывая голые ноги. От юбки почти ничего не осталось, словно ее изорвала стая бродячих собак.

– Кажется, я сделал огромную ошибку, – говорит Ник, но мне в глаза не смотрит. Больше не смотрит – и я просыпаюсь. Кто-то с силой пытается меня растолкать. Я открываю глаза. Джесс трясет меня за плечо. Его лицо белое как мел.

– Быстро.

Это единственное, что он успевает сказать. Молча вскочив с кровати, я натягиваю куртку и шнурую ботинки. Связываю волосы в хвост растянутой резинкой. Остальные тоже не спят, наспех собирая вещи. Из коридора тянет холодом, и волосы на затылке шевелятся. В абсолютной тишине, без всяких объяснений мы спешим вниз следом за прыгающим светом фонарей. Джесс придерживает дверь, чтобы все могли выйти. Ко входу подогнаны три машины.

– По двое в каждую, – командует он.

Снаружи дует сильный ветер, так, что дыхание перехватывает. За все дни я впервые после побега оказываюсь на улице. Небо черное, как бездна. Я тяну ручку одной из машин, чтобы открыть дверь, и вдруг понимаю, что карта памяти, на которую перенесены последние главы дневника, вся наша с Ником история, осталась в спальне. Спрятана под полом, между рассохшимися досками. Внутри подымается паника.

– Джесс! – кричу я, оборачиваясь, но ветер швыряет слова в сторону. Я даже не уверена, что кто-то их расслышал. Дюжина прядей вырывается из-под резинки и сечет лицо. Волосы бросает в глаза, рот, и в темноте не разглядеть, кто где. На объяснения не остается времени. Я хватаю с сиденья фонарь и мчусь обратно. Кровь стучит в голове так сильно, что я не слышу ни ветра, который ударяется в спину, ни стука собственных шагов. Луч света дрожит в руках, освещая опустевший холл, который кажется вдвое больше, чем прежде. Именно сейчас, когда я одна внутри темного брюха театра, он снова становится призраком.