Новое тело для попаданки - Ариана Рос

в один конец. Ведующая сказала, что это для самых тяжёлых. Что ж, завтра, возможно, настанет именно такой случай. Я кладу мешочек в сумку, к остальным снадобьям. Том наверняка будет проверять снаряжение перед выходом — и если он не найдёт пыльцу, могут возникнуть вопросы, на которые я не смогу ответить. Вечером, когда все разойдутся, надо будет разделить её на две части. Одну — в общую сумку, для видимости. Другую — оставить при себе. Так надёжнее.

Я иду по коридору, и каждый шаг отдаётся в груди глухим эхом. Я ведь почти поверила, что у меня получится. Что эта комната станет моей, что я смогу пустить здесь корни, стать кем-то важным и нужным. И вот теперь всё это — лишь песок, утекающий сквозь пальцы. Всему хорошему, что ещё даже не успело толком начаться, уже пришёл конец.

В лазарете тихо и пусто. Я захожу и на мгновение замираю на пороге. Здесь всё пропитано запахом трав — горьковатым, терпким, с нотками мяты и полыни. И запахом чистоты — той особенной, больничной, от которой у меня всегда сжималось сердце. И... его ароматом. Роберта. Древесным, смолистым, с едва уловимой горчинкой. Я ловлю себя на том, что ищу его глазами, но его ещё нет.

Я прохожу к стеллажу, начинаю перебирать склянки. Кровоостанавливающие, обезболивающие, противовоспалительные. Всё, что может спасти жизнь в полевых условиях. Пальцы двигаются сами — берут, переставляют, движения механические, а мысли далеко.

Завтра. Завтра я, возможно, умру. Или исчезну. Или вернусь в свой мир, что для меня почти одно и то же. Я сжимаю маленький пузырёк из тёмного стекла и чувствую, как к горлу подступает ком — тугой, горячий, мешающий дышать. Я не хочу уходить. Я только начала жить. Только начала чувствовать себя нужной, важной, настоящей. Собой.

Дверь скрипит. Я не оборачиваюсь, но знаю — это он.

— Ты чего так рано? — говорит Роберт, — Приёма сегодня нет.

Его голос звучит устало. Глухо. Он явно плохо спал.

— Не могла усидеть в комнате, — отвечаю я, не поднимая глаз, — Решила перепроверить запасы.

Он подходит ближе. Я чувствую его тепло — оно окутывает меня, как нагретый солнцем камень. Его аромат — древесный, смолистый, с горьковатой ноткой трав — заполняет лёгкие. Он встаёт рядом, почти вплотную, и тянется к полке над моей головой.

— Давай помогу.

Его рука касается моей, когда мы одновременно берёмся за одну склянку, это не может быть случайностью. Я вздрагиваю — от неожиданного прикосновения, от тепла его кожи, от того, как остро я это чувствую. С его пальцев срываются крошечные золотистые искры и гаснут в воздухе, оставляя после себя лёгкое, едва уловимое потрескивание.

— Ого, — выдыхаю я, не в силах сдержать удивление, — Это что-то новое.

Роберт смотрит на свою руку с лёгким, почти детским изумлением.

— Кажется, это магия. И она явно реагирует на тебя.

Отвожу взгляд, чувствуя, как щёки заливает румянец — горячий, предательский. Этот мужчина стоит непозволительно близко. Слишком тёплый. Слишком... всё. Я растерянно молчу...

Мысленно себя одёргиваю и начинаю раскладывать снадобья по сумкам. Роберт уже проверяет инструменты. Всё выглядит, словно дальнейшего диалога не требуется, но это не так. Тишина между нами густая, тягучая, полная недосказанности. Каждый звук — звон стекла, шорох ткани, дыхание — кажется оглушительным.

— Мара, — наконец не выдерживает он.

Я замираю, но не оборачиваюсь.

— Ты сегодня какая-то... не такая.

— Какая? — мой голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит.

— Слишком тихая. Слишком спокойная. Как будто... — он запинается, подбирая слова, — Как будто ты что-то для себя решила, что-то важное... и теперь просто ждёшь.

Я молчу. Сердце пропускает удар. Он слишком хорошо меня чувствует. Слишком хорошо для человека, который знает новую меня всего несколько недель.

— Мы все можем не вернуться, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — Разве это не повод быть... собранной?

— Не уводи разговор.

Он откладывает инструмент — слышу, как металл тихо звякает о дерево, — и подходит вплотную. Я стою спиной, чувствую его дыхание на своей макушке — тёплое, прерывистое. Кожа на затылке покрывается мурашками.

— Ты что-то скрываешь, — говорит он, и его голос вибрирует где-то у моего уха. — Я вижу. Ты смотришь на меня так, будто... будто в последний раз. Что ты задумала?

Я резко разворачиваюсь. Мы оказываемся лицом к лицу, так близко, что я вижу каждую серебристую прожилку в его тёмно-серых глазах, каждую тень, залёгшую под ресницами. Его дыхание касается моих губ — тёплое, с привкусом мятного травяного взвара.

— А если и так? — вырывается у меня, и голос дрожит, срывается, — Что ты сделаешь? Запрёшь меня в комнате? Свяжешь?

Он молчит. Смотрит на меня долго, изучающе — так, что я чувствую себя прозрачной, прочитанной до дна. Потом его рука поднимается и осторожно, почти невесомо касается моей щеки. Пальцы у него тёплые, чуть шершавые — пальцы хирурга, привыкшие к точным, выверенным движениям.

— Я не знаю, — говорит он хрипло, — Но я найду способ удержать тебя от глупостей.

Я задерживаю дыхание. Воздух между нами становится плотным, вязким, как мёд. Его пальцы скользят по моей скуле — медленно, изучающе, словно он хочет запомнить каждую чёрточку. Заправляют выбившуюся прядь за ухо. Я чувствую, как внутри всё плавится, растекается теплом от этого простого, почти невинного прикосновения. Мои губы приоткрываются сами собой. Я вижу, как его взгляд падает на них, как темнеют его глаза.

Он наклоняется. Медленно. Давая мне время отстраниться.

Я не отстраняюсь.

Наши губы встречаются — осторожно, почти робко, словно мы оба боимся спугнуть этот момент. Вкус у него горьковатый, травяной, с едва уловимой сладостью. Я замираю, не дыша, чувствуя только тепло его губ, его дыхание, его пальцы, которые теперь скользят по моей шее, ныряют в волосы. Я тянусь к нему, прижимаюсь ближе, и поцелуй становится глубже, отчаяннее — словно мы оба знаем, что этот миг может не повториться.

Мир сужается до этой минуты. До его губ. Его рук. Его сердца, которое бьётся где-то под моей ладонью — быстро, гулко, в унисон с моим.

Я забываю обо всём — о разломе, о пыльце, о том, что завтра может не наступить. Есть только он. Только его руки, прижимающие меня к себе так, словно я — единственная опора в шторме. Только его