После развода. Наш сын не погиб, дракон! - Николетта Фэй

Арден подходит к кровати. Он не касается ребёнка, только рассматривает бледный собственный знак под остатками мази.

— Он из нашей большой ветви, — говорит Арден. — Достаточно близкой, чтобы обман сработал. Но моим сыном он не является.

Слова слышат все. Мариса опускается в кресло. Белое платье расправляется вокруг неё, изображая то, чего никогда не было: женщину, недавно вставшую после родов.

Я смотрю на младенца. Жар начинает спадать, дыхание остаётся хриплым, но устойчивым. Его удалось спасти. Теперь ему нужна мать, которая знает, как он кричит, когда голоден, какую сторону поворачивает во сне и какое имя шептала ему до рождения.

— Если Мариса его не рожала, — произношу я, забирая у Орена записи Феликса, — значит, где-то сейчас есть женщина, которой сообщили, что её ребёнок умер.

25. Ваш сын жив

Я уже знаю, как выглядит женщина, которой сообщили о смерти ребёнка. Она кивает, потому что вокруг стоят люди и ждут от неё разумного поведения. Не задаёт всех вопросов сразу. Сначала пытается удержаться на ногах, а потом долгие годы вспоминает каждое слово и думает, где могла заметить ложь.

Поэтому я не позволяю слугам Веймара унести записи Феликса.

— Эти бумаги принадлежат лекарю, — возражает управляющий дома. Он всё ещё старается говорить вежливо, хотя стража Ардена уже стоит у дверей. — Вы не имеете права забирать личные документы.

Я раскладываю на столе журнал родов, счёт за закрытую карету и лист с отпечатком детской пятки. Чернила на нижнем углу совпадают с пятном, которое осталось у младенца.

— Здесь запись о похищенном ребёнке. Все бумаги опечатает городской дознаватель. До его приезда никто к ним не прикоснётся.

Арден подтверждает мой приказ одним кивком и выставляет у стола двух людей. Мариса сидит в кресле у погасшего камина. Она больше не пытается называть мальчика своим, но следит за кормилицей так, словно ещё может вернуть прежнюю картину, если дождётся ухода свидетелей.

Младенец дышит ровнее. Я оставляю с ним независимого лекаря, подробно объясняю, когда менять влажную ткань и что делать при новой судороге. Только после этого сажусь над бумагами.

Феликс прятал следы, но не мог работать совсем без записей. Женщине нужно было назначать лекарства, ребёнку — кормилицу, карете — разрешение на ночной проезд. В журнале родов имя выскоблено ножом. Под косым светом остаются вдавленные буквы.

— Селия, — читаю я. — Фамилия начинается на «Р».

Орен приносит список родов за последнюю неделю из трёх лечебниц. Подходящая запись находится в самой маленькой, при храме на восточной окраине: Селия Ранн, двадцать четыре года, боковая ветвь драконьего рода, родила мальчика шесть дней назад. В следующей строке другим почерком добавлено: ребёнок умер до первого кормления.

Арден проводит ногтем по краю листа.

— Веймар рассчитывал, что никто не станет проверять бедную дальнюю родственницу.

— И что она сама не потребует проверки, если ей показали свёрток или не показали ничего, — добавляю я, закрывая список.

Я вспоминаю мёртвого младенца на руках Ардена пять лет назад. Для нашей лжи понадобилось настоящее тело. Для Селии, возможно, хватило слова лекаря.

Мы выезжаем ещё до рассвета. Младенца оставляем в доме Ардена под охраной, с кормилицей и двумя лекарями. Я не везу его через весь город больным только ради сильной встречи. Сначала нужно подготовить мать, убедиться, что она сама может подняться после родов, и привезти её к сыну безопасно.

Дом Раннов стоит над мастерской переплётчика. На лестнице пахнет клеем, бумагой и вчерашней капустой. Нам открывает мужчина с красными от бессонницы глазами. На его рубашке пятно молока: видимо, кто-то уже принёс смесь, которую ребёнок не выпьет.

— Селия спит, — говорит он, увидев печать Ардена. — Лекарь велел не тревожить. Мы уже заплатили за погребение, если дело в долге.

— Мы пришли не за деньгами, — отвечаю я. — Я Лиана, целительница. Мне нужно спросить о родах вашей жены.

Он впускает нас после долгого взгляда на Орена и оставляет дверь открытой. В маленькой спальне душно. На стуле сохнет детская рубашечка, которую никто не успел надеть. Селия лежит на боку, прижав к животу подушку. Она бледная, волосы прилипли ко лбу, под глазами синеватые тени.

— Я больше ничего не подпишу, — произносит она, едва увидев незнакомых. — Феликс сказал, что тело уже нельзя показывать. Муж согласился на тихое погребение, потому что я была без сознания. Это всё.

Я сажусь на край стула, не приближаясь к кровати.

— Вы видели ребёнка после родов? — спрашиваю я, придвигая стул ближе.

Селия приподнимается на локте.

— Слышала. Он плакал. Потом мне дали что-то выпить. Когда проснулась, сказали, что началась слабость дыхания.

Селия говорит быстро, будто много раз повторяла это мужу и каждый раз получала тот же ответ: лекарь лучше знает. Я прошу описать Феликса, кормилицу, повязку на детской ноге. Не допрашиваю — сопоставляю с тем, что уже лежит в моей сумке. Когда достаю отпечаток пятки, Селия приподнимается и морщится от боли.

— Почему это у вас?

Её муж подходит к кровати и поддерживает за плечи. Я вижу, как он начинает догадываться раньше неё, но не позволяю ему произнести надежду, пока сама не скажу точно.

— Ребёнка, которого объявили сыном госпожи Марисы Вейр, родили шесть дней назад. На пятке у него чернильное пятно. Записи Феликса ведут к этой лечебнице, а потом к вам.

Селия смотрит на меня сухими, воспалёнными глазами.

— Он жив?

Вот она, фраза, которую я пять лет придумывала за всех людей, входивших в мою комнату. В моих мыслях её произносили по-разному. Торжественно, виновато, со слезами. На деле нужны всего три слова.

— Ваш сын жив.

Селия не вскрикивает. Сначала качает головой.

— Нет. Я спрашивала. Я слышала его. Потом он замолчал, и Феликс… — Она сбивается, вцепляется в рубашку мужа. — Не говорите так, если не уверены.

Я достаю запись о времени мази, описание родимого пятна возле уха и чистый кусок пелёнки, которую кормилица сняла с малыша. На углу вышита маленькая зелёная птица.

Селия вырывает ткань у меня из рук.

— Это я шила. — Теперь голос почти пропадает. — Пока ждала. Там на крыле стежок кривой.

Она ищет его, находит и прижимает пелёнку к лицу. Муж садится рядом, обнимает её, но сам смотрит на меня поверх её головы.

— Где наш сын? — Муж Селии садится рядом и обнимает её за плечи.

Я убираю бумаги обратно в сумку.

— В доме Ардена. Ему навредили мазью, но сейчас он дышит и ест. Я пришлю