После развода. Наш сын не погиб, дракон! - Николетта Фэй

Она заслоняет колыбель.

— Убирайся. Ты не прикоснёшься к моему сыну.

Младенец снова заходится в кашле. Я вижу над краем пелёнки воспалённую кожу и тёмный знак, проступивший на груди.

Арден встаёт рядом со мной на глазах у всех свидетелей.

— Лиана осмотрит ребёнка, — говорит он. — Лео — мой сын. А кем приходится мне этот мальчик, мы выясним после того, как он сможет дышать.

Мариса отступает к колыбели и прижимает ребёнка к себе. Пелёнка сползает.

На маленькой груди отчётливо темнеет знак рода Ардена.

24. Младенец умирает

Знак на груди младенца похож на знак Ардена достаточно, чтобы обмануть человека, который видит его издали. Те же тёмные линии, тот же изгиб у ключицы. Только кожа вокруг багровая, блестит от мази и покрыта мелкими пузырями.

Ребёнок в руках Марисы обмякает. Его следующий вдох запаздывает.

— Положите его, — говорю я, раскрывая лекарскую сумку на ближайшем столике.

Мариса пятится. Она держит младенца неловко, слишком сильно прижимает к груди и не замечает, что край пелёнки закрывает ему рот.

— Феликс сказал, это родовая горячка. Ты хочешь смыть знак, а потом объявить своего найденыша наследником.

Я снимаю с шеи чистый платок и протягиваю кормилице.

— Намочите прохладной водой. Не ледяной. И откройте окно.

Женщина смотрит на Марису, но мальчик снова дёргается, запрокидывая голову. Кормилица бросается к умывальнику.

— У него судороги и отёк горла, — объясняю я Марисе. — Мазь продолжает жечь кожу. Если вы сейчас не положите ребёнка, через несколько минут обсуждать знак будет не с кем.

Несколько придворных дам у стены перестают шептаться. Они пришли засвидетельствовать счастливые роды и теперь видят, как объявленная мать мешает лекарю.

Мариса тоже это понимает. На секунду её лицо становится растерянным, почти молодым. Затем она смотрит на Ардена и опять крепче прижимает младенца.

— Скажи ей уйти. Феликс скоро вернётся.

Арден не двигается к ребёнку. Он знает: если попытается отнять силой, Мариса может уронить его.

— Отдай мальчика Лиане, — произносит он медленно. — Сейчас я прошу. Через несколько секунд прикажу страже.

Я подхожу сбоку, не оставляя Марисе пути к двери, но и не загоняя её в угол.

— Вы хотели сохранить свою жизнь, — говорю тише. — Если ребёнок умрёт у вас на руках, он ничего вам не сохранит. Дайте мне его.

Её пальцы разжимаются не сразу. Я успеваю подхватить малыша, прежде чем она полностью отпускает. Он горячий, влажный от пота, дыхание свистит. Я укладываю его на кровать, разворачиваю пелёнку и прошу кормилицу поддерживать голову.

— Что вам нужно? — Арден снимает камзол и бросает его на кресло, освобождая стол.

— Чистая тёплая вода. Много ткани. Пусть принесут слабый отвар от жара и угольный порошок, если он глотал состав. Орен, найдите Феликса и все пузырьки, которыми пользовались сегодня.

Комната приходит в движение. Только Мариса остаётся возле колыбели, держась за пустой край. Я не трачу на неё ни секунды. Смываю мазь с груди ребёнка, осторожно промокаю лопнувшие пузыри, проверяю рот и язык. От сладкого запаха трав першит у меня в горле.

Мальчик перестаёт дышать.

Кормилица всхлипывает. Я отодвигаю её руку, выпрямляю дыхательные пути и начинаю вдувать воздух. Грудь поднимается плохо. Арден становится напротив и выполняет мои команды без лишних вопросов: держит лампу ниже, меняет ткань, считает удары пульса на крохотной ножке.

— Дыши, малыш, — шепчет кормилица, прижимая мокрый платок к губам.

Я снова вдыхаю воздух ему в рот. Никаких имён я не знаю, но это сейчас не важно. У него тёмные волосы, маленькая складка между бровями и родинка возле уха. Кто-то носил его девять месяцев. Кто-то уже оплакивает его, не подозревая, что он задыхается в чужом доме.

Младенец судорожно втягивает воздух и кричит — слабо, сердито. Я продолжаю поддерживать дыхание, пока оно не становится ровнее. Потом даю несколько капель отвара, слежу, чтобы он проглотил, и снова смываю остатки мази.

— Хватит, — резко произносит Мариса. — Знак уже светлеет.

Я даже не оборачиваюсь.

— Потому что мы убираем с кожи чужую кровь.

— Это его знак! — Она шагает к кровати, но Арден перегораживает ей путь. — Ты уничтожаешь доказательство рождения моего сына!

Я промокаю воспалённую кожу. Под тёмными линиями проступает другой, намного более бледный рисунок. Он действительно драконий, но ответвление у ключицы идёт в противоположную сторону.

— У новорождённого уже был собственный слабый знак, — объясняю я Ардену и двум независимым лекарям, которых Орен успел привести из соседнего дома. — Поэтому кровь близкой ветви легла поверх убедительно. Смотрите сюда. Нижние линии не совпадают.

Один лекарь наклоняется ближе, второй берёт чистую ткань и проводит по краю рисунка. На ней остаётся бурый след.

Мариса пытается схватить чашу с грязной водой. Я перехватываю её раньше.

— Не трогайте. Это доказательство и, возможно, причина отравления.

Она отступает, глядя на собственные пальцы. Под ногтями у неё осталась та же тёмная мазь. Значит, сегодня ребёнка натирала она сама, несмотря на жар и воспаление.

— Феликс говорил, нужно обновлять знак, — произносит Мариса, обращаясь уже не ко мне, а к свидетелям. — Я выполняла назначения лекаря. Откуда мне было знать?

Кормилица резко ставит кувшин на стол. Вода выплёскивается на скатерть.

— Я просила вас остановиться ещё утром. Он кричал каждый раз, когда вы касались груди.

Мариса бледнеет. Придворные дамы у стены теперь смотрят на неё иначе. Одна незаметно отходит ближе к двери, словно боится оказаться участницей этой сцены.

Орен возвращается с дорожным ящиком Феликса, но без самого лекаря.

— Он ушёл через служебный выход до нашего приезда. У ворот оставил лошадь и пересел в закрытую карету. Люди ищут.

В ящике лежат пузырьки с кровью Лео, трава, раздражающая кожу, и записи по часам. Последнюю дозу мази следовало нанести вечером, даже если жар не спадёт. Я показываю строку лекарям.

— Он понимал, что ребёнку становится хуже, — говорит один из них. — И всё равно приказал продолжать.

— Потому что к утреннему осмотру знак должен был оставаться тёмным, — отвечаю я.

Младенец снова начинает плакать. На этот раз громче. Я заворачиваю его в чистую пелёнку и отдаю кормилице, но прошу держать рядом, чтобы следить за дыханием. Мариса делает шаг к ним.

Кормилица отступает за мою спину.

— Это мой сын, — говорит Мариса. Голос у неё срывается. — Я его мать.

— Назовите день, когда он родился, — прошу я. — Не тот, что указан в объявлении. Настоящий день.

Она молчит.

— Кто принимал роды? Где? Чем перерезали пуповину? Почему у ребёнка на пятке след от чернил из учётной книги другой лечебницы?

Мариса