Запретная месть - Аймэ Уильямс

— Как ты это нашла? — спросил я, не зная, впечатляться мне или беспокоиться.

— Умоляю. — Я буквально услышал, как София закатила глаза. — Соцсети, записи о смерти, списки зачисленных в колледж… Это не Форт-Нокс. Настоящая Дженна Сантьяго прямо сейчас постит сторис из Центрального парка.

— Этого мало, — предупредил Марко. — Маттео не отпустит Елену без доказательств.

— Уже работаю. Марко, звони своему человеку в DMV. Мне нужны водительские права, которые пройдут проверку. И найди мне всё, что можешь, об этой семье — записи о рождении, старые фото, любую деталь, на которой я могу спалиться.

Теперь, ожидая их прибытия, я вынужден признать: план был гениальным. София выучила генеалогическое древо Сантьяго меньше чем за час, создала легенду, соответствующую публичным записям и даже изучила соцсети Дженны, чтобы скопировать её манеры.

— Твоя сестра меня пугает, — сказал я Марко.

Он ухмыльнулся.

— Это даже не предел. Помнишь, как она убедила того копа, что она племянница мэра?

— Ей было двенадцать, — с теплотой вспомнил я. София стала мне сестрой, которой у меня никогда не было.

— Вот именно. Теперь представь, что она может в девятнадцать. Она обведет Маттео вокруг пальца.

Я снова принялся мерить пентхаус шагами, когда телефоны — мой и Марко — одновременно завибрировали. Мы бросились к ним, открывая групповой чат с Софией:

«Миссия выполнена! Вытащила её, как два пальца об асфальт! Кстати, никакой сибирской язвы (очевидно). Вы бы видели, как я обставила Маттео ДеЛука. Оскароносное выступление, если что:-)»

Марко кивнул.

— Что я говорил? Моя сестра лучшая.

«Хорошая работа. Приезжайте быстрее», — отписал я.

«Вау, постарайся сдержать свой восторг, старик. Я приму это как спасибо».

Руки слегка дрожали, пока я ждал лифт. Когда он наконец звякнул, колени едва не подогнулись при виде Елены — бледной, но живой, всё еще в больничной сорочке под одолженным пальто. София стояла рядом, буквально вибрируя от самодовольства.

— Какого черта ты снова в Нью-Йорке? — потребовала ответа Елена; облегчение при виде меня быстро сменилось гневом. — Если О'Коннор узнает…

— Я ушел от него. — Слова прозвучали как объявление войны. — Насовсем.

Глаза Елены расширились. Даже самодовольное выражение лица Софии дрогнуло.

— Ты с ума сошел? — голос Елены сорвался на крик. — Он убьет тебя. Он…

— Пусть попробует. — Я подошел ближе, не в силах удержаться, чтобы не коснуться её лица; мне нужно было почувствовать, что она реальна. — С меня хватит быть его сторожевым псом.

— Ну, становится горячо, — громким шепотом заметила София, обращаясь к брату.

Марко схватил её за руку.

— И это сигнал. Поговорим позже, — бросил он мне, таща протестующую сестру к лифту.

— Но я хочу посмотреть, чем всё закончится! — захныкала София.

— Вон. Живо. — Голос Марко затих, когда двери лифта закрылись за ними.

В ту же секунду Елена развернулась ко мне.

— О чем ты, блядь, думал? — Её голос дрожал от ярости. — Ты только что выбросил всё — все наши разведданные, все планы — потому что, что? Испугался?

— Я испугался? — Я наступал на неё. — Это ты открыла гребаный конверт, как дилетантка. Что случилось со всеми протоколами безопасности, которыми ты так гордишься?

— Не смей читать мне лекции о протоколах. — Она отступала, пока не уперлась в окно; огни Манхэттена создавали ореол её ярости. — Ты только что объявил войну Шеймусу О'Коннору. Ты хоть представляешь, что он с тобой сделает?

— Это лучше, чем смотреть, как ты сама себя убиваешь! Господи, Елена, ты могла… — Слова застряли в горле. — Ребенок мог…

— О, теперь тебя волнует ребенок? — Она ткнула пальцем мне в грудь; краска залила её слишком бледное лицо. — Это не обо мне и не о ребенке. Это о твоем эго. О твоей потребности всё контролировать, о…

— Моем эго? — Я перехватил её запястье, прежде чем она успела снова меня ткнуть. — Думаешь, я ушел от О'Коннора из-за своего гребаного эго? Я ушел, потому что мысль о тебе в той больнице, о том, что я не могу добраться до тебя…

— Я не просила тебя врываться сюда рыцарем в окровавленных доспехах! — Она попыталась вырвать руку, но я держал крепко. — У меня всё было под контролем.

— Под контролем? — Мой смех был резким и горьким; звук разрезал напряжение между нами. — Ты могла умереть. И ради чего? Какого-то тупого плана, чтобы…

Она не дала мне закончить. С яростным рычанием она приподнялась на цыпочки; губы приоткрылись, словно она собиралась выплеснуть огненное обвинение, кипящее внутри. Но прежде чем слова успели вырваться, мое терпение лопнуло. Я накрыл её рот своим, подавляя протесты тяжестью всего, чего я слишком боялся сказать вслух.

Поцелуй был диким, необузданным — столкновение гнева и отчаяния. Её зубы прихватили мою нижнюю губу, достаточно сильно, чтобы ужалить, пуская кровь, которая смешалась с её вкусом — острым и пьянящим. Низкий рык прокатился в моей груди, когда я ответил тем же, тонкая её назад, пока её позвоночник не встретился с холодным стеклом окна с глухим стуком.

Мои руки скользнули по её бокам; пальцы широко расставлены, словно мне нужно было запомнить каждый дюйм, прижимая её бедра к своим. Она издала звук — полувздох-полустон, — когда я прижался теснее; жар между нами опалял. Её пальцы впутались в мою рубашку, притягивая еще ближе, ногти царапали грудь, словно она пыталась найти способ забраться мне под кожу.

Она прервала поцелуй только для того, чтобы рвано вдохнуть, но я еще не закончил. Рот переместился к шее, находя мягкую, чувствительную впадинку под челюстью. Я прикусил кожу, вызывая вздох, от которого моя кровь запела. Её руки запутались в моих волосах, ногти скребли по затылку, пока я снова дразнил ту точку, вырывая задыхающийся стон с её губ.

— Ты сводишь меня с ума, — пробормотал я ей в кожу; голос огрубел от эмоций. Я позволил зубам скользнуть по изящной линии горла, наслаждаясь тем, как она дрожит подо мной, как выгибается навстречу прикосновению, словно не может вынести даже миллиметра пространства между нами.

Моя рука зарылась в её волосы, сжимая мягко, но твердо, и я оттянул её голову назад, чтобы открыть больше горла. То, как она смотрела на меня — губы приоткрыты, глаза темные и стеклянные от смеси ярости и желания, — это уничтожило меня.

Её тело льнуло к моему, податливое и требовательное одновременно и