Кузнец в юбке. Книга 1 - Виктория Крафт

никак не могла ухватить суть. Я встала, накинула мантию и пошла в библиотеку. В главной библиотеке Академии было пусто и тихо. Только призрак старого библиотекаря, бесшумный и полупрозрачный, брёл между стеллажами с тележкой, загруженной книгами. Он не обратил на меня внимания — привык к полуночным посетителям. Я взяла лампу и углубилась в ту секцию, куда редко заходили студенты: «Нечеловеческие расы», «Особенности магии оборотней», «Социальная структура вервольфов», «Брачные ритуалы и парные связи у ликантропов». Книги здесь были старые, в тяжёлых кожаных переплётах, с пожелтевшими страницами и запахом времени. Я провела пальцем по корешкам, выбирая то, что может пригодиться. И наткнулась на толстый том в потёртом переплёте. Назывался он просто: «Запечатление у оборотней. Природа, признаки, последствия». Я села за стол, открыла книгу и начала читать. Запечатление, говорилось в книге, — это древний, почти забытый магический механизм, заложенный в саму природу оборотней. Он старше, чем сама Академия. Старше, чем королевство. Возможно, старше, чем письменность. Это не любовь с первого взгляда, не влюблённость, не страсть. Это магическая связь, которая возникает помимо воли самого оборотня, когда тот встречает человека или другое разумное существо, которое идеально подходит ему в качестве пары. Связь не зависит от расы, пола или социального положения. Она не подчиняется логике. Она просто есть. Но дальше шло то, чего я не знала. Запечатление происходит при полной луне. И не просто так — для него нужна ритуальная песня. Древняя, родовая, которую поют женщины рода, к которому принадлежит пара. Оборотень может годами встречать человека, может испытывать к нему интерес, привязанность, даже любовь — но без полной луны и без ритуальной песни запечатление не включится. Книга описывала это так: «Зверь пробуждается только тогда, когда слышит голос пары, поющий древнюю песню под светом полной луны. Только тогда связь закрепляется навечно. Только тогда запечатление становится истинным». Я оторвалась от книги и уставилась в темноту за окном. Полная луна. Ритуальная песня. Та ночь в саду. Я ушла подальше, чтобы орать в полный голос. Я пела казачьи песни — старые, родовые, те самые, которые пела моя мать, и её мать, и все женщины нашего рода до меня. Я думала, что пою для себя. Я думала, что меня никто не слышит. А луна была полная — огромная, жёлтая, как спелая тыква. И медведь вышел из темноты. Он слушал. А потом, когда я ушла, остался стоять на дорожке и смотрел мне вслед. Я думала, он просто вышел на шум. Я думала, ему просто интересно. А он... А в нём в этот момент просыпался зверь. Древний механизм, старше Академии, старше королевства, старше всего. Он включался под мой голос, под мои родовые песни, под светом полной луны. — Матерь божья, — прошептала я. — Я запечатлила ректора. Случайно. Я продолжила читать. Книга перечисляла признаки запечатления, и теперь они ложились на поведение ректора, как кусочки мозаики. Первое: оборотень начинает неосознанно искать встреч со своей парой. Второе: он испытывает сильное беспокойство, когда пара находится в опасности или далеко. Третье: оборотень стремится проявить свою силу и мастерство перед парой — например, через работу, через подарки, через поступки, которые демонстрируют его лучшие качества. Четвёртое: оборотень не может причинить своей паре вред, даже если очень зол. И пятое: запечатление проверяется через зверя. Если вторая ипостась оборотня принимает пару — связь истинна. Зверь не обманывает. Зверь всегда знает. Ректор приходит туда, где я. То в столовую, то в кузню, то в сад. Он выковал для меня розы и тайно поставил в комнату. Он не может причинить мне вред — его наказания больше похожи на приглашения. Медведь вышел ко мне и слушал. Сам. Добровольно. Я закрыла книгу. Руки дрожали. Он запечатлён. На мне. И я сама это сделала — своими песнями, под полной луной, не зная, не понимая, не догадываясь. Я просто хотела спеть. Просто хотела дать волю голосу. А в результате пробудила древнюю магию и привязала к себе ректора Академии.Я откинулась на спинку стула и уставилась в потолок. Ректор Ульрих ван Гроттен. Огромный медведь с седыми усами. Сильнейший артефактор королевства. Гроза всех студентов. И он — моя пара. — Ну, ректор, — прошептала я в темноту. — Ты попал. В библиотеке было тихо. Только где-то за стеллажами шуршал призрак библиотекаря да лампа тихо потрескивала на столе. Я сидела и думала. Интересно, а он сам-то знает? Понимает, что с ним произошло? Что та ночь в саду была не просто ночью, а ритуалом? Что древняя магия проснулась под мой голос и теперь связала его со мной навсегда? Судя по тому, что я о нём знала, — вряд ли. Он, наверное, убеждает себя, что это просто профессиональная забота. Что розы — это благодарность за королевский смотр. Что он приходит в кузню проверять наказание. Что он гулял по саду и случайно услышал песни. Конечно. Случайно. В полнолуние. Под ритуальную песню. Так я и поверила. Я захлопнула книгу и встала. Что мне теперь с этим делать? Подойти к нему и сказать: «Господин ректор, я, кажется, случайно вас запечатлила»? Он же меня испепелит. Или убежит в лес и больше не вернётся. Или — что ещё хуже — подтвердит, и тогда что? Что вообще делают с запечатлёнными оборотнями? Книга об этом умалчивала. Я поставила книгу на место и пошла к выходу. У дверей обернулась. Призрак библиотекаря поднял голову и посмотрел на меня пустыми глазами. — Спокойной ночи, — сказала я ему. Он не ответил. Только кивнул и снова склонился над тележкой. Я вернулась в общежитие, легла в кровать и долго смотрела в потолок. Кованые розы на столе мерцали в лунном свете. Теперь я знала, кто их сделал. Я знала, почему они здесь. И я знала, что завтра, когда я увижу ректора в коридоре или в столовой, я посмотрю на него совсем другими глазами. А он — он, возможно, даже не догадывается, что я всё знаю. И это давало мне странное преимущество. Я закрыла глаза и уснула с улыбкой. Мне снился медведь. Он сидел на пороге моего нового дома, держал в лапах три кованые розы и смотрел на меня с выражением крайнего недоумения. Как будто хотел спросить: «Что ты со мной сделала?» А я пела ему песню. Про степь, про волю и про любовь, которая приходит незваной. И он слушал. И ворчал. Но не уходил. Потому что не