Кузнец в юбке. Книга 1 - Виктория Крафт

недели. Я буду там. Я буду дышать этим воздухом. Я буду трогать инструменты — пусть только для того, чтобы их протереть. Я буду рядом с наковальней. Он дал мне кузню в качестве наказания. Это было так извращённо-изящно, что я почти восхитилась.Вернувшись в общежитие, я застала Лину, которая листала новое расписание и охала. — Ты видела, что у нас теперь? — затараторила она. — «Продвинутая утилизация», «Сушка и консервация высшего уровня» и... ты только посмотри! «Очистка одежды на человеке»! На человеке, Берта! Ты понимаешь, что это значит? Мы будем чистить одежду прямо на людях! Живых! Которые дышат, двигаются и, возможно, боятся щекотки! — Боятся чего? — переспросил Томас, заглядывая через плечо Лины. — Щекотки! — повторила Лина. — Представляешь, ты направляешь магию на чей-то камзол, а человек начинает хихикать и дёргаться, и ткань рвётся, и всё, провалил экзамен! — Я не боюсь щекотки, — задумчиво сказал Томас. — Но я боюсь, что не смогу очистить даже носовой платок. У меня с тканью отношения не очень. — У тебя со всем отношения не очень, — заметила Мира, не поднимая головы от книги. — Но ты справляешься. Это был, наверное, самый тёплый комплимент, который Мира когда-либо делала Томасу. Он покраснел и пробормотал что-то про «надо готовиться». Первое занятие по «Очистке одежды на человеке» вела госпожа Грета — высокая, худая женщина с прищуром, от которого хотелось немедленно признаться во всех грехах. Она вошла в аудиторию, оглядела нас и сказала: — Очистка одежды на человеке — это вершина бытовой магии. Вы будете работать с живыми людьми. Они будут двигаться. Они будут дышать. Они будут нервничать. А вы должны сохранять концентрацию. Ошибка может стоить ткани. Или кожи. Или — в особо запущенных случаях — достоинства. Поэтому учимся сначала на манекенах. Манекены были деревянные, в старых мундирах. Нам раздали тряпки, вёдра с водой и велели очистить мундиры от грязи, не прикасаясь к ним руками. Только магия. Я сосредоточилась, представила структуру ткани, нашла грязные пятна — и аккуратно, волокно за волокном, начала их вытягивать. Грязь отделялась от ткани и падала в ведро. Мундир светлел на глазах. У Лины получалось неплохо — она работала с тканью так же ловко, как с тестом. У Миры получалось медленно, но аккуратно. А Томас... Томас перегрел ткань, и мундир задымился. Госпожа Грета подошла, молча плеснула водой из ведра и сказала: «Студент Томас, если вы когда-нибудь будете чистить мой плащ, я предпочту остаться грязной». Томас покраснел так, что даже кончики ушей стали пунцовыми, и пробормотал, что он больше никогда в жизни ни к кому не прикоснётся с чистящим заклинанием. На «Продвинутой утилизации» мы разбирали старые стулья на составляющие. Дерево отдельно, гвозди отдельно, обивка отдельно. Это оказалось неожиданно сложно: гвозди засели глубоко и не хотели выходить, дерево крошилось, а обивка расползалась в руках. Я справилась первой — всё-таки с металлом у меня были особые отношения, и гвозди слушались меня лучше, чем у других. Лина свою обивку порвала пополам и попыталась склеить обратно. Мира тихо и методично разобрала стул до последнего винтика. Томас случайно разобрал не только свой стул, но и соседний. Никто не понял, как это вышло, но факт остаётся фактом: два стула превратились в груду деталей, и Томас потом ползанятия собирал их обратно, путая ножки и сиденья. Преподаватель, пожилой маг с вечно удивлённым лицом, сказал: «Студент Томас, вы не утилизируете предметы. Вы их просто уничтожаете». Томас ответил: «Зато быстро». Все засмеялись.А вечером я шла в кузню. Надевала старый фартук, брала щётку, совок, ведро и шла. Кузня встречала меня жаром, грохотом и запахом окалины. Артефакторы — старшекурсники в синих мантиях — косились на меня, но молчали. Кто-то уже знал про королевский смотр, кто-то просто не хотел связываться с зелёной орчанкой, которая выгребает золу из горна с таким видом, будто это величайшее удовольствие в её жизни. Я чистила горны. Я мыла наковальни — каждую из четырёх, что стояли в ряд у стены. Я протирала молоты, клещи, зубила. Я сортировала заготовки: сталь к стали, медь к меди, бронза к бронзе. Я вдыхала запах металла и думала: «Это моё. Это всё моё. Я вернусь. Я обязательно вернусь». Иногда ко мне подходил кто-то из студентов-артефакторов и спрашивал: «Слушай, а ты правда можешь ковать?» — «Правда», — отвечала я.И продолжала чистить. К концу второй недели я знала каждый уголок этой кузни лучше, чем кто-либо. Я знала, где какой инструмент лежит. Я знала, какой горн греет лучше, а какой хуже. Я знала, какие заготовки уже ни на что не годны, а какие ещё послужат. Я стала частью этого места. Пусть пока в роли уборщицы. Но я была здесь. И это было только начало. Однажды вечером, когда я домывала последнюю наковальню, в дверях кузни появилась знакомая огромная фигура. Ректор. Он стоял молча, скрестив руки на груди, и смотрел, как я работаю. Я сделала вид, что не замечаю его. Он тоже ничего не говорил. Просто постоял, посмотрел и ушёл. Но в его взгляде мне почудилось что-то вроде одобрения. На следующий день моё наказание закончилось. Я сдала кузню госпоже Марте в идеальном состоянии и пошла на занятия. Впереди была учёба. Утилизация, сушка, очистка одежды на людях. И постоянные приключения с Томасом, который вносил хаос в любое упорядоченное занятие. На «Сушке и консервации высшего уровня» он попытался высушить мокрую тряпку и случайно заморозил её до состояния камня. Госпожа Ирма долго стучала этой тряпкой по столу, проверяя прочность, и сказала: «Студент Томас, вы изобрели новый метод консервации. Заморозка. Поздравляю». Томас не понял, шутка это или нет, и на всякий случай поклонился. Жизнь в Академии кипела. Я училась, работала, дружила и потихоньку готовилась к переводу на артефакторский. Кованые розы стояли на моём столе и напоминали: я — кузнец. И однажды я докажу это всем. А пока — вперёд. Второй курс. Новые предметы. Новые испытания. И новые шутки судьбы, которая, кажется, не уставала надо мной смеяться. Но я не жаловалась. Мне нравилось. Очень нравилось.

Глава. 18. Вот и спела.

В одну из ночей, я не могла уснуть. Мысли крутились вокруг ректора. Эти розы. Этот взгляд. Это наказание, больше похожее на приглашение. Медведь в саду, который вышел на свет и слушал, как я пою. Что-то во всём этом было странное, непонятное, и я